ПРИЛОЖЕНІЕ

S. Freud

НЕКОТОРЫЕ ТИПЫ ХАРАКТЕРОВ

ИЗЪ

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРАКТИКИ

Некоторые типы характеровъ
изъ психоаналитической практики¹⁾.

Проф. Freud'a.

Когда врачъ лѣчитъ нервно-больного психоанализомъ, то инте
ресъ его въ первую голову направленъ совсѣмъ не на характеръ
паціента. Врачу скорѣе хотѣлось бы узнать, какое значеніе
имѣютъ симптомы паціента, что за влеченія прячутся за ними
и находятъ въ нихъ себѣ удовлетвореніе, каковы, наконецъ, были
этапы таинственнаго пути отъ инстинктивныхъ желаній и влече-
ній къ симптомамъ. Но техника, которой врачу приходится дер-
жаться, вскорѣ вынуждаетъ его обратить свою пытливость на
другіе объекты. Тутъ онъ подмѣчаетъ, что его изслѣдованію на-
чинаютъ угрожать сопротивленія, противопоставляемые ему
больнымъ, и онъ вправѣ приписать эти сопротивленія характеру
больнаго. Такимъ образомъ характеръ пріобрѣтаетъ особые права
на интересъ со стороны врача²⁾.

То, что оказываетъ противодѣйствіе стараніямъ врача, не
всегда представляетъ собою черты характера, признаваемые
у себя самаго больнымъ или приписываемые ему его близкими.
Часто бываетъ и такъ, что особенность характера, свойственная
больному, какъ казалось, лишь въ умеренной степени, на дѣлѣ
развита до почти немыслимой интенсивности; или же у боль-
наго обнаруживаются такіе установки, которые совершенно не
проявлялись у него въ другихъ жизненныхъ условіяхъ и отноше-

¹⁾Эта новая работа включена въ V выпускъ вслѣдствіе ее значенія, хотя
она непосредственно не связана съ предыдущими статьями.

²⁾Imago IV, 1915–16.

168

ніяхъ. Предстоящія строки будутъ посвящены описанію и объ
ясненію нѣкоторыхъ неожиданныхъ чертъ характера; конечно,
только нѣкоторыхъ, а не всѣхъ.

I.

Исключенія.

Во время психоаналитической работы врачу постоянно при
ходится видѣть, что онъ поставленъ передъ задачей побудить боль
ного отказаться отъ какого-
нибудь непосредственнаго удоволь
ствія въ ближайшее время (Lustgewinn). Не вообще отъ удоволь
ствія долженъ онъ отказаться; вѣроятно, нетъ ни одного человѣка
способнаго выполнить подобное требованіе, и даже самой ре
лигіи, требующей отказа отъ земной радости, приходится обосно
вывать это требованіе обѣщаніемъ несравненно большихъ и
болѣе ценныхъ радостей въ некоемъ потустороннемъ мірѣ. Нетъ,
больной долженъ отказаться только отъ техъ наслажденій, кото
рые неизбѣжно приносятъ вредъ; онъ долженъ терпеть недостатокъ
только временно, долженъ научиться только тому, чтобы умѣть
заменять непосредственное предстоящее удовольствіе другимъ,
болѣе вернымъ, хотя и нѣсколько отложеннымъ. Или другими
словами, онъ долженъ совершить, подъ руководствомъ врача, тотъ
переходъ отъ принципа наслажденія къ принципу реальности,
который отличаетъ зрелаго человѣка отъ ребенка. При этомъ вос
питательномъ заданіи едва ли играетъ рѣшительную роль то об
стоятельство, что врачъ является болѣе сведущимъ, чемъ самъ боль
ной; обыкновенно врачъ не въ состояніи сказать больному больше
того, что ему могъ бы подсказать и его собственный разсудокъ.
Но это совсемъ не то же самое, знать что-
нибудь о себѣ самомъ
про себя и услышать то же самое отъ другого лица; врачъ при
нимаетъ на себя роль этого другого лица, роль активную; онъ
пользуется при этомъ тѣмъ вліяніемъ, которое одинъ человѣкъ спосо
бенъ оказывать на другого. Или: вспомнимъ о томъ, что въ психо
анализѣ принято заменять производное и смягченное перво
начальнымъ и кореннымъ, и скажемъ, что врачъ въ своей воспиты
вающей работѣ пользуется некоей компонентой любви. Совершая
заданіе такого довоспитанія, онъ, вѣроятно, только повторяетъ
тотъ процессъ, который вообще сделалъ возможнымъ и первое вос
питаніе. На-
ряду съ житейской необходимостью любовь — вели
кая воспитательница; любовь близкихъ побуждаетъ несложивше-
 

169

гося человѣка обращать вниманіе на законы необходимости,
съ тѣмъ, чтобы избѣжать наказаній, связанныхъ съ нарушеніемъ этихъ
законовъ. Но требуя отъ больныхъ предварительнаго отказа отъ того
или иного удовлетворенія, требуя отъ нихъ жертвы, готовности
на время взять на себя страданія въ видахъ лучшаго будущаго,
или просто решимости подчиниться общей для всѣхъ житейской
необходимости, — приходится иногда встрѣчать людей, сопроти-
вляющихся подобнымъ требованіямъ и призодящихъ весьма свое-
образную мотивировку. Они говорятъ, что довольно имъ страдать
и терпѣть лишенія, у нихъ есть право избавиться отъ дальнѣйшихъ
требованій, они не желаютъ больше подчиняться непріятной
имъ необходимости, такъ какъ они представляютъ собою исключе-
нія и желаютъ и впредь оставаться таковыми. У одного изъ этихъ
больныхъ эта претензія достигла размеровъ убѣжденія, что о
немъ печется особое провидѣніе, которое и избавитъ его отъ по-
добныхъ мучительныхъ жертвъ. Противъ внутренней увѣренности,
проявляющейся съ подобной силой, аргументы врача ничего не
въ силахъ подѣлать, да и вліяніе врача вначалѣ пассуетъ, и ему
остается одно: обратиться на розыски источниковъ, питающихъ
этотъ вредный предразсудокъ.

Но вотъ что несомнѣнно; вѣдь каждому человѣку хотелось
бы выдавать себя за «исключеніе» и быть вправѣ требовать
преимуществъ передъ остальными людьми. Именно потому-то и
требуется совершенно особая мотивировка, не всякій разъ
удающаяся, если уже въ самомъ дѣлѣ заявлять о себѣ, какъ объ
исключеніи, и вести себя соотвѣтствующимъ образомъ. Сколько
бы ни существовало такихъ мотивировокъ но въ изслѣдован-
ныхъ мною случаяхъ удалось доказать существованіе нѣкоторой
общей особенности въ прошлой жизненной судьбѣ больныхъ: не-
врозъ ихъ начался по поводу какого-нибудь переживанія или
присоединился къ болѣзни, въ которой они считали себя неви-
новатыми и каковую они могли расцѣнить, какъ несправедли-
вое нанесеніе ущерба ихъ личности. Они стали думать, что
эта несправедливость даетъ имъ права на особые привилегіи, у
нихъ выработалось желаніе ничему не подчиняться—все это въ
порядочной степени способствовало заостренію тѣхъ конфлик-
товъ, которые въ дальнѣйшемъ привели ихъ къ вспышкѣ невроза.
У одной пациентки описанная установка къ жизни возникла,
когда она узнала, что мучительное органическое заболеваніе,
препятствовавшее ей въ достиженіи ея жизненныхъ цѣлей, было

170

врожденнаго происхожденія. Она терпѣливо выносила свою
болѣзнь, пока считала ее случайной и благопріобрѣтенной;
узнавъ же, что болѣзнь наслѣдственная она подняла бунтъ. Мо-
лодой человѣкъ, проявлявшій вѣру въ то, что его охраняетъ осо-
бое провиденіе, былъ случайно зараженъ своей кормилицей, и
всю свою жизнь жилъ за счетъ претензій, на вознагражденіе,
точно за счетъ ренты послѣ несчастнаго случая, даже и не по-
дозревая, на чемъ онъ основывалъ свои претензіи. Въ его случаѣ
анализъ, сконструировавшій этотъ результатъ по смутнымъ остат-
камъ воспоминаній и съ помощью интерпретаціи симптомовъ,
получилъ и объективное подтвержденіе при распросѣ членовъ
его семьи.

По вполнѣ понятнымъ причинамъ я не могу болѣе подробно
разсказать объ этихъ и нѣкоторыхъ другихъ исторіяхъ болѣзни.
Не буду также вдаваться въ обсужденіе близкаго сходства
между аномаліями характера, развившимися послѣ многолѣт-
ней болѣзненности въ дѣтскомъ возрастѣ и поведеніемъ цѣлыхъ
народовъ, обремененныхъ тяжкимъ страдальческимъ прошлымъ. Но
я не откажу себѣ въ томъ, чтобы не указать на художественный
образъ, созданный величайшимъ писателемъ, въ характерѣ котораго
мотивъ претензій на исключительность тѣсно связанъ съ момен-
томъ врожденнаго ущерба и даже обусловленъ этимъ послѣднимъ
моментомъ.

Въ вступительномъ монологѣ къ «Ричарду III» Шекспира Гло-
стеръ, будущій король, говоритъ слѣдующее:

Одинъ я – не для нѣжныхъ созданъ шутокъ!
Не мнѣ съ любовью въ зеркало глядѣться:
Я видомъ грубъ, – въ величіи любви
Не мнѣ порхать предъ нимфою беспутной;
И ростомъ я, и стройностью обиженъ,
Обезображенъ лживою природой;
Не конченъ, искривленъ и раньше срока
Я выброшенъ въ волнующійся міръ–
Наполовину недодѣлокъ я.
И вышелъ я такимъ хромымъ и гадкимъ,
Что взвидѣвши меня, собаки лаютъ!
…
Вотъ почему, надежды не имѣя
Въ любовникахъ дни эти коротать,
Я проклялъ наши праздные забавы
И бросился въ злодѣйскіе дѣла…

(Изд. 1862 года.

171

По первому впечатлѣнію въ этой программной рѣчи, можетъ быть,
и нѣтъ никакого отношенія къ нашей темѣ. Ричардъ, повидимому,
говоритъ не больше, чемъ слѣдующее: мнѣ скучно въ это бездѣль-
ное время, и я хочу развлекаться. А такъ какъ наслажденія любви,
вслѣдствіе моего уродства, мнѣ заказаны, то я буду разыгры-
вать злодея, буду интриговать, не отступлю передъ убійствами,
буду дѣлать все, что вздумается! Но столь фривольная моти-
вировка должна была бы задушить всѣ слѣды сочувствія въ
зрителяхъ, если бы за ней не скрывалось ничего болѣе серьез-
ного. Вся пьеса въ этомъ случаѣ была бы психологически невоз-
можна, такъ какъ поэтъ долженъ умѣть создать въ насъ особый
сокровенный фонъ симпатіи по отношенію къ герою, чтобы мы
могли безъ внутреннихъ возраженій удивляться смелости и
ловкости его искусства; но такая симпатія возможна только
на основѣ ощущенія возможной внутренней общности у зри-
телей съ героемъ, пониманія его ими.

Поэтому я думаю, что въ монологѣ Ричарда не все выска-
зано; въ немъ только намеки, а дополнить недосказанное предо-
ставлено намъ самимъ. Но если мы сдѣлаемъ это дополненіе, то
вся тѣнь фривольности пропадетъ, и вступитъ въ свои права вся
та горечь и обстоятельность, съ которыми Ричардъ описываетъ
передъ нами свое безобразіе, и выясняется то общее, что за-
ставляетъ насъ симпатизировать даже этому злодею. Тогда по-
лучается слѣдующее: природа совершила тяжкую несправе-
дливость по отношенію ко мнѣ, она отказала мнѣ въ благообра-
зіи, которое завоевываетъ людскую любовь. За это жизнь
должна вознаградить меня, и эту награду я возьму себѣ самъ. Я
предъявляю претензію на то, что я—исключеніе; я имѣю пра-
во не считаться съ теми сомнѣньями и опасеньями, которые
останавливаютъ остальныхъ людей. Я имѣю право поступать не-
справедливо, такъ какъ я жертва несправедливости—и вотъ мы
чувствуемъ, что мы и сами могли бы стать такими же, какъ
Ричардъ, что въ маломъ масштабѣ мы даже похожи на него. Ри-
чардъ—гигантское преувеличеніе этой одной черты, которую
мы находимъ и въ насъ самихъ. Мы все въ глубинѣ души, считаемъ,
что у насъ есть основанія быть въ обидѣ на судьбу и природу
за ущербъ, и врожденный, и нанесенный намъ въ дѣтствѣ; все мы
требуемъ компенсацій за оскорбленія, нанесенные въ наши юные
годы нашему нарцизму, нашей любви къ себѣ. Почему природа
не подарила намъ золотыхъ кудрей Бальдера или силы Зигфри-

172

да, высокаго чела генія или благороднаго профиля аристо-
крата? Почему намъ пришлось родиться въ мѣщанской обстанов-
кѣ, а не въ королевскомъ дворцѣ? Мы превосходно сумели бы
быть прекрасными и знатными, какъ и те, которымъ намъ прихо-
дится теперь завидовать.

Но въ томъ-то и состоитъ тонкое, экономизирующее искусст-
во поэта, что онъ не даетъ своему герою громко и безостаточно
высказывать все тайны своей мотивировки. Этимъ онъ вынуждаетъ
насъ дополнять недостающее, даетъ пищу нашей умственной дея-
тельности, отвлекаетъ нашъ умъ отъ критической мысли и удержи-
ваетъ насъ въ ощущеніи нашей отождествленности съ героемъ. Зато
иначе поступилъ бы диллетантъ: все, что ему важно было бы
сообщить намъ, онъ вложилъ бы въ опредѣленные формы, выразилъ
бы все — и въ результатѣ имѣлъ бы передъ собой холодокъ нашей
свободной и несвязанной мысли, исключающей возможность
иллюзіи какого-нибудь углубленія.

Кончимъ съ исключеніями, но вспомнимъ въ заключеніе, что на
томъ же основаніи покоятся и женскіе притязанія на привиле-
гіи и на освобожденіе отъ столькихъ жизненныхъ тяготъ. Работая,
какъ психоаналитики, мы узнаемъ, что женщины смотрятъ на себя,
какъ на обдѣленныхъ, безвинно урезанныхъ и приниженныхъ; и у
очень многихъ дочерей ожесточеніе противъ матери имѣетъ своимъ
послѣднимъ корнемъ упрекъ матери въ томъ, что она родила ее на
свѣтъ не мальчикомъ, а дѣвочкой.

II.

„Крушеніе въ моментъ успѣха“

Психоаналитическая работа подарила намъ слѣдующій тезисъ:
люди становятся нервно-больными вслѣдствіе отказа въ удовле-
твореніи либидинозныхъ желаній. Но чтобы понять смыслъ этого поло-
женія надо пройти длинный окольный путь. Ибо для возник-
новенія невроза необходимъ конфликтъ между либидинозными
желаніями человѣка и той частью его существа, которую мы
называемъ его «я», которая является выраженіемъ его инстин-
ктовъ самосохраненія и заключаетъ въ себѣ его идеалы о своей
собственной сущности. Подобный патогенный конфликтъ возни-
каетъ только въ томъ случае, если либидо хочетъ устремиться на
такіе пути и цѣли, которые «я» давно уже преодолело и осуди-
ло.

173

ло, которые, слѣдовательно, «я» считаетъ навсегда запрещенны-
ми; поступаетъ же либидо такимъ образомъ лишь въ томъ случае,
если у него отнята возможность такого удовлетворенія, кото-
рое находится въ соотвѣтствіи съ «я» и съ его идеалами. Такимъ
образомъ, недостатокъ и отказъ въ реальномъ удовлетвореніи стано-
вится первымъ условіемъ для возникновенія невроза, хотя дале-
ко еще и не единственнымъ условіемъ.

Тѣмъ болѣе должно поражать и даже приводить въ смущеніе,
когда въ качествѣ врача дѣлаешь наблюденіе, что люди заболѣ-
ваютъ иногда какъ разъ въ тотъ моментъ, когда въ ихъ жизни испол-
няется какое-нибудь давнее и глубоко обоснованное желаніе. По-
лучается такое впечатлѣніе, какъ будто они были бы не въ силахъ
вынести свое счастье, такъ какъ не приходится сомнѣваться въ при-
чинной связи между успѣхомъ и заболѣваніемъ. Я имѣлъ возмож-
ность познакомиться съ судьбой одной женщины и опишу этотъ
случай, какъ типичный случай подобныхъ трагическихъ перемѣнъ.

Хорошего происхожденія и хорошо воспитанная, она, будучи
совсѣмъ юной дѣвушкой, не сумѣла обуздать своей страсти
къ жизни, ушла изъ родительскаго дома, предалась разнымъ при-
ключеніямъ и болталась по всему міру до тѣхъ поръ, пока не
познакомилась съ однимъ художникомъ, сумѣвшимъ оцѣнить ее пре-
лесть, какъ женщины, и почувствовать также и болѣе тонкую
организацію и въ ея приниженномъ состояніи. Онъ взялъ ее къ
себѣ въ домъ и нашелъ въ ней вѣрную спутницу жизни, которой
не хватало, казалось, лишь свѣтской реабилитаціи для того,
чтобы быть вполнѣ счастливой.

Послѣ долголѣтней совмѣстной жизни онъ добился, что его
семья вступила съ ней въ дружескіе отношенія, и былъ уже готовъ
сдѣлать ее своей женою и передъ закономъ. Въ этотъ моментъ она
начала сдавать. Она стала запускать домъ, въ которомъ ей пред-
стояло стать законной хозяйкой; считала, что родственники
преслѣдуютъ ее, въ то время какъ они собирались принять ее въ
свою семью; безсмысленно ревновала мужа, лишила его вся-
кого контакта съ людьми, мѣшала ему въ его художественной
работѣ и впала вскорѣ въ неизлѣчимое душевное заболѣваніе.

Въ другой разъ мнѣ пришлось наблюдать одного весьма по-
чтеннаго человѣка, университетскаго преподавателя, долгіе го-
ды питавшаго вполнѣ понятное желаніе стать преемникомъ сво-
его учителя, который самъ ввелъ его въ науку. Когда, послѣ вы-
хода стараго ученаго въ отставку, коллеги сообщили ему, что

174

въ преемники будетъ избранъ не кто иной, какъ онъ самъ, онъ началъ
приходить въ робость, сталъ умалять свои заслуги, объявилъ се-
бя недостаточнымъ, неспособнымъ выполнить довѣряемое ему дѣло
и впалъ въ меланхолію, исключившую для него на ближайшіе
годы всякую работу.

Какъ ни различны оба эти случая, они совпадаютъ все же въ
томъ, что заболѣваніе возникаетъ въ моментъ исполненія желанія
и уничтожаетъ возможность насладиться этимъ исполненіемъ.

Противорѣчіе между этими наблюденіями и тезисомъ, что
человѣкъ заболѣваетъ вслѣдствіе отказа въ удовлетвореніи, не не-
разрѣшимо. Оно устраняется, если сдѣлать различеніе между
внѣшней и внутренней неудовлетворенностью. Если отпалъ ре-
альный объектъ, могущій дать удовлетвореніе либидо, то это
внѣшнее лишеніе, внѣшняя неудовлетворенность.

Сама по себѣ она лишена дѣйствія и не патогенна, до тѣхъ
поръ пока къ ней не присоединится внутренняя неудовлетворен-
ность. Эта послѣдняя должна исходить отъ «я» и должна оспа-
ривать у либидо другіе объекты, которыми оно хочетъ овладѣть.
Только въ этомъ случаѣ возникаетъ конфликтъ и создается воз-
можность невротическаго заболѣванія, т.-е. замѣщающаго удо-
влетворенія на окольномъ пути черезъ вытѣсненное безсознатель-
ное. Внутренняя неудовлетворенность, слѣдовательно, имѣетъ зна-
ченіе во всѣхъ случаяхъ, но дѣйствовать она начинаетъ только
тогда, когда внѣшній реальный отказъ въ удовлетвореніи под-
готовилъ для нее почву. Въ тѣхъ же исключительныхъ случаяхъ,
когда люди заболѣваютъ при успѣхѣ, дѣйствовала одна внутрен-
няя неудовлетворенность, да и проявилась она во внѣ лишь
послѣ того, какъ внѣшняя неудовлетворенность уступила мѣсто
исполненію желанія. На первый взглядъ это кажется какимъ-
то страннымъ, но, вдумываясь больше, мы отдаемъ себѣ отчетъ,
что въ этомъ нѣтъ ничего совсѣмъ уже необычнаго: пока какое-
нибудь желаніе совершенно безобидно, пока оно существуетъ
лишь въ видѣ фантазіи и кажется далекимъ отъ исполненія, «я»
терпитъ его, но тоже «я» тотчасъ же вооружается противъ этого
желанія, какъ только оно начинаетъ приближаться къ исполне-
нію и грозитъ стать дѣйствительностью. Разница по сравненію
съ хорошо знакомыми намъ ситуаціями, при которыхъ образуется
неврозъ, только въ томъ, что здѣсь такая фантазія, казавшаяся
до сихъ поръ незначущей и вполнѣ терпимой, теперь благодаря
повышенной насыщенности либидо, до сихъ поръ на нее не устре-

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

176

Но я безъ жалости отторгла бъ грудь
Отъ нежныхъ, улыбающихся губокъ
И черепъ бы малютки раздробила,
Когда бъ клялась, какъ клялся ты».

(Переводъ Кронеберга.)

Передъ самымъ преступленіемъ ее охватываетъ на мигъ слабое
ощущеніе сопротивленія:

(Актъ II, сцена 2):

«Не будь онъ
Во сне такъ на отца похожъ,
Я поразила бы его сама».

Теперь же ставъ королевой, съ помощью убійства Дункана,
она начинаетъ по временамъ испытывать нечто вроде разочаро-
ванія и скуки. Мы не знаемъ, почему.

(Актъ III, сцена 2):

«Что пользы намъ желать и все желать?
Где-жъ тотъ покой, венецъ желаній жаркихъ?
Не лучше ли въ могиле тихо спать,
Чемъ жить среди души волненій жалкихъ?»

И все-таки она держится. За этими словами следуетъ сцена
банкета. Тутъ она одна сохраняетъ присутствіе духа, прикрываетъ
замешательство своего мужа, находитъ поводъ, чтобы отпустить
гостей. Дальше она исчезаетъ отъ нашихъ взоровъ. Мы видимъ ее
снова (въ первой сцене пятаго акта) уже какъ сомнамбулу, фик-
сированную на впечатленіяхъ преступной ночи. Какъ и тогда,
она снова внушаетъ своему мужу быть мужественнымъ:

«Стыдись: солдатъ – и боишься? Какое дело – знаютъ, нетъ ли: кто позоветъ насъ
къ ответу?»

Она слышитъ стукъ въ дверь, котораго такъ испугался ее мужъ
после убійства. Но на-ряду съ этимъ она пытается «сделать несо-
вершившимся то дело, которое уже невозможно больше сделать несовершив-
шимся». Она моетъ руки, запятнанные кровью и пахнущіе
кровью, и сознаетъ, что эти усилія напрасны. Повидимому,
ее осилило раскаяніе, – ее, казавшуюся столь чуждой раская-
нію. И когда она умираетъ, то Макбетъ, ставшій темъ временемъ
такимъ же неумолимымъ, какой она казалась вначале, на-
ходитъ для нее только следующую короткую эпитафію:

177

(Актъ V, сцена 5):
«Она могла бы умереть и позже:
Всегда б прийти поспела эта вѣсть».

И вотъ мы спрашиваемъ себя самихъ, что сломило этотъ харак-
теръ, казавшійся выкованнымъ изъ крепчайшаго металла? Что
это такое? Одно лишь разочарованіе, другой ликъ преступле-
нія, когда оно совершено; надо ли намъ сдѣлать выводъ, что и
у леди Макбетъ психика прежде была мягкая и женственно-
кроткая, и что поэтому той концентраціи и огромному напря-
женію, къ которымъ она себя взвинтила, не суждено было долго
продолжаться? Или же мы вправѣ искать признаковъ такой
болѣе глубокой мотивировки этого надлома, которая сдѣлала
бы его намъ болѣе близкимъ и понятнымъ.

Я не думаю, чтобы намъ здѣсь возможно было бы оконча-
тельно рѣшить этотъ вопросъ. Шекспировскій «Макбетъ»—пьеса,
написанная по случайному поводу: къ вступленію на престолъ
Джемса, царствовавшаго до сихъ поръ въ Шотландіи. Сюжетъ былъ
данъ въ готовомъ видѣ, одновременно разрабатывался и другими
авторами, работой которыхъ Шекспиръ, какъ и обычно, вѣроятно,
воспользовался и на этотъ разъ. Онъ далъ любопытные намеки
и на современное положеніе. «Девственная» Елизавета, о кото-
рой ходила молва, что она безплодна, сама себя назвавшая
«безплоднымъ деревомъ» ¹⁾ (услышавъ о рожденіи Джемса), была
принуждена сдѣлать своимъ преемникомъ шотландскаго короля
именно вслѣдствіе своего безплодія. Но онъ былъ сыномъ Маріи,
той самой Маріи, которую она, хоть и съ отвращеніемъ, заста-
вила казнить, и которая, несмотря на все омрачавшіе отно-
шенія политическими соображеніями, все-таки могла назваться
ее родственницей по крови и ее гостьей.

¹⁾Ср. Макбетъ (актъ II, сцена 1):

Кинжалъ - мечта, дитя воображенья,
Горячкой жгущій угнетенный мозгъ.
Но нетъ: ты здѣсь; твой образъ осязаемъ
Не меньше этого въ моей руке.
(Auf mein Haupt setzen sie unfruchtbar Gold
Ein dürres Zepter reichen Sie der Faust,
Dass es entgleite dann in fremde Hand,
Da nicht mein Sohn mir nachfolgt...)

Психоанализъ и ученіе о характерахъ.

178

Вступленіе на престолъ Іакова I было какъ бы демонстра-
ціей проклятій неплодія и благословеній продолжающагося
рода. На этомъ же противорѣчіи основана эволюція и въ «Мак-
бетѣ» у Шекспира. Парки предсказали Макбету, что онъ будетъ
королемъ, а Банко, что корона перейдетъ къ его дѣтямъ. Макбетъ,
возмущенъ этимъ рѣшеніемъ судьбы, онъ недовольствуется удовле-
твореніемъ собственнаго честолюбія, онъ хочетъ быть основателемъ
династіи, не хочетъ, чтобы совершенное имъ убійство служило
выгодѣ другихъ людей. На этотъ пунктъ обычно не обращаютъ
вниманія, когда во всей пьесѣ Шекспира хотятъ видѣть только
трагедію честолюбія. Очевидно, что у Макбета, такъ какъ онъ
не бездетенъ, есть только одинъ путь, чтобы лишить силы ту часть
пророчества, которая ему противна,– имѣть самому дѣтей, ко-
торые могли бы ему наслѣдовать. Повидимому, онъ и ждетъ дѣ-
тей отъ своей крѣпкой и сильной жены:

(Актъ I. сцена 7):
«Рождай мнѣ мальчиковъ однихъ!
Огонь, пылающій въ твоей крови,
Однихъ мужей производить способенъ».

И также очевидно, что, когда онъ обманывается въ этихъ
ожиданіяхъ, то ему приходится или подчиниться судьбѣ, или
же его дѣятельность теряетъ смыслъ и цѣль и превращается въ
слепое бешенство приговореннаго къ гибели человѣка, который
уничтожаетъ даже то, что достижимо ему. Мы видимъ, что Мак-
бетъ дѣйствительно проделываетъ эту эволюцію, а на высотѣ
трагедіи мы слышимъ восклицаніе Макдуффа, которое часто
признается весьма двусмысленнымъ, и которое, можетъ быть, со-
держитъ ключъ для пониманія происшедшей съ Макбетомъ пере-
мѣны:

(Актъ IV, сцена 3):
«Макбетъ бездетенъ!».

Смыслъ этихъ словъ, конечно, слѣдующій: онъ самъ бездетный и
только потому онъ могъ убить моихъ дѣтей, но они могутъ заклю-
чать въ себѣ и гораздо большій смыслъ. И прежде всего этими
словами Макдуффъ могъ бы вскрыть намъ глубочайшій мотивъ,
дѣйствующій и въ Макбетѣ и въ его женѣ: мотивъ этотъ заставля-
етъ Макбета перейти за предѣлы его природы, характеръ же его
твердой жены онъ ранитъ въ его единственное чувствительное

179

мѣсто. Но если обозрѣть всю пьесу съ вершины, обозначаемой
этими словами, то вся она окажется пронизанной указа-
ніями на связь съ комплексомъ дѣтско-родительскихъ отноше-
ній. Убійство добраго Дункана мало отличается отъ отцеубій-
ства; убивая Банко, Макбетъ убиваетъ отца, между тѣмъ какъ сынъ
отъ него ускользаетъ; дѣтей же Макдуффа онъ убиваетъ потому,
что бѣжалъ отецъ. Въ сценѣ заклинанія парки внушаютъ ему ви-
дѣніе вѣнчанной, окровавленной главы. Глава въ боевомъ уборѣ,
которую онъ видитъ передъ этимъ, вѣроятно, его собственная го-
лова. На заднемъ же планѣ поднимается мрачная фигура мсти-
теля Макдуффа, который и самъ исключеніе изъ законовъ рожде-
нія, ибо онъ не рожденъ своей матерью, а вырѣзанъ изъ ея утробы.

Представимъ себѣ, что бездѣтность Макбета и безплодіе его
Леди явились бы карой за ихъ преступленія противъ святыни
родственной связи, что Макбетъ не могъ бы стать отцомъ въ нака-
заніе за то, что отнялъ у дѣтей отца и у отца дѣтей, что бес-
плодіе Леди было бы исполненіемъ надъ нею того святотатства,
къ которому она призывала ангеловъ убійства. Все это было
бы вполнѣ въ духѣ поэтической справедливости. Я думаю, что
тогда заболеваніе Леди было бы сразу понятно, было бы по-
нятно, что превращеніе святотатственной гордыни въ раская-
ніе – это реакція на бездѣтность, которая убѣдила ее въ ее
бессиліи передъ законами природы и въ то же время напомнила
ей, что ее вина отняла у нее то, что должно было явиться
высшимъ плодомъ ея преступленія.

Въ хроникѣ Голиншеда (1577), изъ которой Шекспиръ почерп-
нулъ сюжетъ Макбета, есть одно единственное упоминаніе о леди
Макбетъ, какъ о честолюбицѣ, подстрекающей своего мужа на
убійство, съ цѣлью сдѣлаться потомъ королевой. Объ ея дальнѣй-
шей судьбѣ и объ эволюціи ея характера не сказано ни слова.

Напротивъ, получается такое впечатлѣніе, что измѣненіе въ
характерѣ Макбета, его превращеніе въ кровавого изверга
должны мотивироваться очень сходно съ тѣмъ, какъ это попытались
сдѣлать и мы. Дѣло въ томъ, что, по Голиншеду, проходитъ 10 летъ
между убійствомъ Дункана, ведущимъ Макбета на тронъ, и его
дальнѣйшими злодѣйствами; въ теченіе этихъ десяти лѣтъ Мак-
бетъ былъ строгимъ, но справедливымъ государемъ. И лишь по ис-
теченіи этого срока съ нимъ происходитъ перемена, и наступаетъ
она вслѣдствіе мучительнаго опасенія, что такъ же, какъ ис-
полнилось пророчество объ его судьбѣ, совершится и предсказа-
 

180

ніе, относящееся къ Банку. Только послѣ этого онъ велитъ убить
Банко и переходитъ затемъ отъ злодѣйства къ злодѣйству, какъ и у
Шекспира. И у Голиншеда тоже опредѣленно не сказано, что
на этотъ путь его толкнула бездѣтность, но, по крайней мере,
даны и время, и мѣсто для подобной естественной мотивировки.
У Шекспира иначе. Въ трагедіи событія летятъ передъ нами съ
головокружительной быстротой, такъ что, если судить по замѣ-
чаніямъ дѣйствующихъ лицъ, можно предположить, что все дѣй-
ствіе совершается въ теченіе приблизительно одной недѣли ¹⁾.
Это ускореніе отнимаетъ почву у всѣхъ нашихъ конструкцій о
мотивировкѣ переворота въ характерахъ Макбета и его супруги.
Нѣтъ достаточнаго промежутка времени, въ теченіе котораго
хроническое разочарованіе въ надеждѣ имѣть дѣтей могло бы
размягчить жену, а мужа довести до упрямаго бешенства. И
остается противорѣчіе: цѣлый рядъ тонкихъ совпаденій въ предѣ-
лахъ самой пьесы и между пьесой и поводомъ ее возникновенія
какъ будто бы имѣетъ въ виду свести все къ мотиву бездѣтности, а
экономика времени въ трагедіи такова, что мысль о всѣхъ иныхъ
мотивахъ, кромѣ психологическихъ, опредѣленно должна быть
отвергнута.

Но, по моему мнѣнію, невозможно угадать, что это за мо-
тивы, въ силу которыхъ робкій честолюбецъ превращается въ без-
удержнаго тирана, а твердая, какъ сталь, подстрекательница
становится раздавленной раскаяніемъ, больной. Я думаю, что
слѣдовало бы отказаться отъ попытки приподнять тройную завѣсу,
состоящую изъ плохой сохранности текста, изъ незнанія замысла
автора и сокровеннаго смысла легенды. Я не согласенъ и съ тѣмъ
возраженіемъ, что подобные изслѣдованія представляютъ дѣло
праздное въ сравненіи съ тѣмъ огромнымъ впечатлѣніемъ, которое
трагедія производитъ на зрителей. Поэтъ, правда, въ силахъ овла-
дѣть нами своимъ искусствомъ во время представленія и пара-
лизовать тѣмъ самымъ нашу мысль, но онъ не въ состояніи поме-
шать намъ пытаться въ дальнѣйшемъ понять эти впечатлѣнія и изъ
его психологическаго механизма. Неумѣстнымъ я счелъ бы и то
замѣчаніе, что авторъ вправѣ какъ угодно сокращать естественную
послѣдовательность событій, имъ изображаемыхъ, если онъ можетъ,
жертвуя пошлой правдоподобностью, разсчитывать на достиже-
ніе болѣе сильнаго драматическаго эффекта.

¹⁾I. Darmstetter, Macbeth, èdition classique, p. LXXV, Paris, 1887.

181

Подобная жертва оправдывается только въ томъ случаѣ, если
приносятъ въ жертву дѣйствительно одну только правдоподоб-
ность ¹⁾, а не разрушаются причинные связи; и драматическій
эффектъ право едва ли пострадалъ бы, если бы время дѣйствія
было бы оставлено неопредѣленнымъ, если бы оно не было сужено
опредѣленными указаніями въ текстѣ до срока немногихъ дней.

Такъ трудно расстаться съ такой проблемой, какъ макбетов-
ская, съ мыслью объ ея неразрѣшимости, что я рискну сдѣлать
еще одно замѣчаніе, указывающее, можетъ быть, на возможность
найти новый выходъ. Въ одномъ изъ своихъ шекспировскихъ этюдовъ
Ludwig Jekels, высказалъ мысль, что ему удалось разгадать кое-
что въ поэтической техникѣ Шекспира, при чемъ его догадки, мо-
жетъ быть, можно приложить и къ «Макбету».

Онъ думаетъ, что у Шекспира часто одинъ характеръ оказы-
вается распредѣленнымъ на два дѣйствующихъ лица, такъ что
каждое изъ нихъ въ отдѣльности представляется не совсѣмъ понят-
нымъ, но это только до тѣхъ поръ, пока они не разсматриваются,
какъ некое единство. Такъ дѣло могло бы обстоять и съ Макбе-
томъ, и съ его Леди, и тогда, конечно, ни къ чему не можетъ повести,
если разсматривать ее, какъ самостоятельную личность,
не принимая во вниманіе дополняющаго ее Макбета. Не буду
углубляться въ эту мысль, но все-таки укажу на нечто, весьма
выразительно поддерживающее эту точку зрѣнія: на то, что
зачатки страха, пробивающіеся у Макбета въ ночь убійства,
развиваются въ дальнѣйшемъ не у него, а у Леди ²⁾. Это у него
появляется галлюцинація кинжала до преступленія, но въ ду-
шевное расстройство впадаетъ позже не онъ, а его жена; послѣ
убійства онъ слышалъ, какъ въ домѣ кричали; «не спите, Макбетъ
убиваетъ сонъ», такъ что не спать полагалось бы именно Макбе-
ту, но мы не видимъ, чтобы король Макбетъ сталъ плохо спать,
въ то время какъ королева просыпается, впадаетъ въ сомнамбу-
лическое состояніе и выдаетъ свою вину; онъ стоялъ безпомощный
съ окровавленными руками и вопилъ, что вся пучина морского
бога не отмоетъ его рукъ; тогда она утѣшала его: немножко во-
ды и преступленіе будетъ смыто, а потомъ она четверть часа
моетъ руки и не въ силахъ устранить мнимые пятна крови. «Все

¹⁾Какъ, напр., въ предложеніи, дѣлаемомъ Анне Ричардомъ III у катафалка
убитого имъ короля.

²⁾ср. Darmstetter, l. c.

182

ароматы Аравіи не омоютъ этой маленькой руки». (Актъ V, сцена 1.) Такъ
то, чего Макбетъ опасался, испытывая страхи совѣсти, испол-
няется на его женѣ. Послѣ преступленія у нее появляется
раскаяніе, а у него—упорство, оба вмѣстѣ они исчерпываютъ
возможныя реакціи на преступленіе, подобно двумъ находя-
щимся въ разладѣ между собой частямъ одной единственной
психической индивидуальности; можетъ быть, они—двѣ копіи
с одного оригинала.

По поводу образа Леди Макбетъ мы не смогли отвѣтить на
вопросъ, почему она заболѣваетъ и терпитъ крушеніе послѣ успѣ-
ха; но, можетъ быть, у насъ будетъ больше шансовъ на успѣшное
рѣшеніе вопроса, если мы обратимся къ творенію другого ве-
ликаго драматурга, который съ неумолимой строгостью прово-
дитъ заданіе психологической отчетливости.

Ребекка Гамвикъ, дочь повивальной бабки, стала пріемной
дочерью доктора Вестъ; онъ далъ ей воспитаніе въ духѣ свободо-
мыслія и презрѣнія къ тѣмъ путямъ, которые накладываетъ на
наши желанія основанная на религіозной вѣрѣ мораль. Послѣ
смерти доктора она добивается того, что ее принимаютъ на
службу въ Росмерсгольмѣ, родовомъ имени, принадлежащемъ
старому роду, отпрыски котораго не знаютъ смѣха и жертвуютъ
радостью твердому исполненію долга. Въ Росмерсгольмѣ жи-
вутъ пасторъ Іоганнесъ Росмеръ и его болѣзненная и бездѣтная
жена Беата. Ребекку охватываетъ «дикая непреодолимая
жажда» любви этого благороднаго человѣка; она рѣшаетъ убрать
жену, стоящую ей поперекъ дороги и опирается при этомъ на
свою «мужественную, рожденную свободной» и не стѣсненную
никакими задержками волю. Она подкидываетъ Беатѣ медицин-
скую книжку, въ которой проводится мысль о томъ, что цѣль
брака—рожденіе дѣтей; бѣдная женщина начинаетъ сомнѣваться
въ оправданности своего брака, она заставляетъ ее догадаться,
что Росмеръ, въ чтеніи и размышленіяхъ котораго она прини-
маетъ участіе, близокъ къ тому, чтобы раздѣлаться съ прежними
вѣрованіями и стать на сторону современнаго просвѣщенія;
довѣріе Беаты въ нравственную положительность ея супруга
оказывается, такимъ образомъ, поколебленнымъ, тогда Ребекка
даетъ ей, наконецъ, понять, что ей, Ребеккѣ, вскоре придется
покинуть домъ, чтобы скрыть послѣдствія недозволенной близо-
сти съ Росмеромъ. Преступный планъ удается. Бѣдная женщина,
слывшая меланхоличной и невмѣняемой, бросается съ мельнич-
 

183

ной плотины, такъ какъ ее мучитъ чувство собственнаго ничто-
жества, и она не хочетъ мѣшать счастью любимаго мужа.

Съ тѣхъ поръ Ребекка и Росмеръ живутъ вдвоемъ въ Росмерсголь-
ме, ихъ связываетъ близость, на которую Росмеръ хотѣлъ смо-
трѣть, какъ на чисто духовную и идеальную дружбу. Но вотъ
на эти отношенія начинаютъ падать первые тѣни разныхъ тол-
ковъ, одновременно у Росмера появляются мучительные сомне-
нія по поводу мотивовъ, по которымъ пошла на смерть его
жена; тогда онъ проситъ Ребекку быть его второй женой, пе-
чальному прошлому онъ хочетъ противопоставить новую живую
дѣйствительность. (Актъ II.) При этомъ предложеніи она на
мигъ испытываетъ торжество, но уже въ слѣдующее мгновеніе она
объявляетъ, что это невозможно, и что она «пойдетъ путемъ Беа-
ты», если онъ будетъ настаивать на этомъ. Росмеръ выслушиваетъ
этотъ отказъ, нечего ни понимать; но онъ еще болѣе непонятенъ
для насъ, ибо намъ лучше извѣстны намѣренія и поступки Ре-
бекки. Мы только не должны сомнѣваться въ томъ, что ее отказъ
дѣйствительно вполнѣ серьезенъ.

Какъ же могло случиться, что авантюристка, обладающая
мужественной, искони свободной волей, безжалостно проложив-
шая себѣ дорогу къ осуществленію своихъ желаній, теперь,
когда ей возможно пожать плоды успѣха, опускаетъ руки? Въ
4 акте она сама даетъ намъ разъясненіе: «то-то и ужасно, что
теперь, когда судьба щедрой рукой предлагаетъ мнѣ все счастье,
какое только можетъ быть въ жизни,– теперь я сдѣлалась такой,
что мое собственное прошлое закрываетъ мнѣ двери къ нему»¹⁾.
Она, значитъ, стала другой съ теченіемъ времени, ее совѣсть про-
снулась, у нее появилось сознаніе вины, которое кладетъ свое
veto на возможность наслажденія.

Что же пробудило въ ней совѣсть? Послушаемъ ее самое и
подумаемъ потомъ, можемъ ли мы ей вполнѣ повѣрить. «Росмеров-
ское міросозерцаніе,– или, во всякомъ случаѣ, твое міросозер-
цаніе,– заразило мою волю… …и сдѣлало ее больною. Пора-
ботило ее закономъ, не имѣвшимъ прежде для меня значенія.
Ты,–совмѣстная жизнь съ тобою,–облагородили мою душу».
Это вліяніе, надо думать, сказалось лишь послѣ того, какъ
началась ее жизнь вдвоемъ съ Росмеромъ; «–въ тишинѣ,–въ уеди-

¹⁾Здѣсь и дальше цитаты по переводу съ норвежскаго оригинала, сдѣлан-
ному В. М. Спасской.

184

неніи,—когда ты сталъ высказывать мнѣ безъ утайки всѣ свои
мысли, передавать мнѣ всякое твое настроеніе, такъ же мягко
и тонко, какъ ты его чувствовалъ,—тогда-то и совершился во
мнѣ великій переворотъ».

Только что передъ этимъ она высказывала сожалѣніе о дру
гой сторонѣ этой перемены: «Потому что Росмерсгольмъ отнялъ
у меня силу. Онъ подрѣзалъ крылья у моей смѣлой воли. Изу
вечилъ ее. Миновало для меня то время, когда я дерзнула бы
отважиться на все на свѣтѣ. Я утратила способность дѣйство-
вать, Росмеръ».

Объясненія эти Ребекка даетъ послѣ того, какъ доброволь-
нымъ признаніемъ она разоблачила себя какъ преступницу
передъ Росмеромъ и ректоромъ Кроллемъ, братомъ устраненной ею
Беаты. Съ помощью мелкихъ черточекъ Ибсенъ мастерски тонко
подчеркнулъ, что эта Ребекка никогда не лжетъ, но и никогда
не бываетъ вполнѣ откровенной: несмотря на всю свободу отъ
предрассудковъ она убавила свои лѣта на одинъ годъ. Такъ и при-
знаніе ее Росмеру и Кроллю неполно, и Кролль заставляетъ
ее сдѣлать добавленія по нѣкоторымъ важнымъ пунктамъ. И мы
вправѣ допустить, что разъясненіе причинъ отказа выдаетъ толь-
ко кое-что съ тѣмъ, чтобы скрыть нечто другое.

Конечно, у насъ нетъ основаній не довѣрять ее словамъ о
томъ, что атмосфера Росмерсгольма, общеніе съ аристократиче-
скимъ Росмеромъ подѣйствовали на нее облагораживающе и—па-
рализующе. Этими словами она высказываетъ то, что она знаетъ
и что она почувствовала. Но это, конечно, не все, что въ
ней произошло; также не обязательно, чтобы она могла во всемъ
дать себѣ отчетъ. Вліяніе Росмера могло быть просто ширмой,
за которой скрывается другое дѣйствіе, и есть одна примѣча-
тельная черта, ведущая насъ въ эту сторону.

Уже послѣ ее признанія въ послѣднемъ разговорѣ, которымъ
заканчивается драма, Росмеръ еще разъ проситъ ее стать его же-
ной. Онъ прощаетъ ей преступленіе, совершенное благодаря любо-
ви къ нему. И вотъ она отвѣчаетъ не то, что должна бы отвѣтить,
но то, что никакое прощеніе не въ силахъ освободить ее отъ чув-
ства вины, возникшаго въ ней послѣ коварнаго обмана несча-
стной Беаты; нетъ, она бросаетъ себѣ другое обвиненіе, которое
кажется намъ страннымъ въ устахъ свободомыслящей и во всякомъ
случаѣ не заслуживающимъ того мѣста, которое ему отводитъ
Ребекка: «О дорогой мой,—никогда больше не возвращайся къ

185

этому! Это невозможная вещь! Да! Потому что ты должен уз-
нать это, Росмер: у меня есть прошлое позади меня». Она,
конечно, делает намек на сексуальные отношения с другим
мужчиной, которые у нее были, и нам следует обратить вни-
мание, что эти отношения, существовавшие в то время, когда
она была свободна и ни перед кем неответственна, кажутся
ей большим препятствием для соединения с Росмером, чем ее
действительно преступное поведение по отношению к его жене.

Росмер не желает и слушать об этом прошлом. Но мы мо-
жем разгадать, в чем дело, несмотря на то, что все, указы-
вающее на эти отношения, остается в драме, так сказать, под
спудом и должно быть отгадано по намекам. Правда, по наме-
кам, вставленным с таким искусством, что невозможны ника-
кие недоразумения.

Между первым отказом Ребекки и ее признанием случается
одно событие, которое имеет решающее значение для ее даль-
нейшей судьбы. Ректор Кролль приходит к ней с тем, чтобы
унизить ее сообщением, что она, как ему стало известно, неза-
коннорожденная, дочь того самого доктора Вест, которой сде-
лал ее своей приемной дочерью, когда умерла ее мать. Нена-
висть обострила в нем инстинкты ищейки, но он не думал,
что он скажет ей новость. «Я, право же, думал, что вы и так
знаете все. Иначе было бы ¿ведь странно,¿что вы согласились
сделаться приемной дочерью доктора Веста».— «А ¿потом ¿он
берет вас к себе,— тотчас же после смерти вашей¿матери. Об-
ращается с вами жестоко. И вы все-таки остаетесь у него. Вы
знаете, что он не оставит вам в наследство ни гроша. Ведь
вы получили только ящик с книгами. И, тем не менее, вы вы-
держиваете эту жизнь у него. Терпеливо ¿выносите его капри-
зы. Ухаживаете за ним до самой последней минуты».— «То,
что вы делали для него, я приписываю непроизвольному до-
чернему инстинкту. Да, впрочем, и во всем вашем образе дей-
ствий я вижу результат вашего происхождения».

Но Кролль заблуждался. Ребекка не знала о том, что она
была дочерью доктора Веста. Когда Кролль стал делать тем-
ные намеки на ее прошлое, она должна была предположить,
что он имеет в виду нечто другое. Когда она поняла, на что
он намекает, она еще в состоянии некоторое время владеть
собой, так как она вправе думать, что ее враг принял за осно-
ву своих вычислений ту цифру ее лет, которую она непра-

186

вильно назвала во время одного ее визита к нему. Но Кролль
победоносно отражает это возражение: «Пусть будет по-
вашему. Но это не мешает правильности моего вычисления. По-
тому что доктор Вест приезжал на короткое время в вашу
сторону за год до того, как получил там место». После этого
сообщения она теряет все точки опоры. «Это неправда!»—
— Она ходит по комнате и ломает руки: «Это невозможно.
Вы просто хотите вбить мне это в голову. Ни за что на свете
я этому не поверю. Не может этого быть! Не поверю я ни за
что на свете!»—

Ее волнение столь сильно, что Кролль не может отнести
его за счет своего сообщения:

Кролль: «Но голубушка,— скажите, ради самого господа,
почему вы так горячитесь? Вы меня совсем напугали! Что
мне думать? Что предполагать!»—

Ребекка: «Ничего ровно. Вам нечего ни думать, ни предпо-
лагать.

Кролль: Так объясните же мне, пожалуйста, как можете
вы принимать так близко к сердцу это обстоятельство,— эту
возможность?»

Ребекка (овладевая собой): Ведь это же совершенно про-
сто, ректор Кролль. Мне вовсе не хочется, чтобы меня счита-
ли незаконнорожденной.

Загадочность поведения Ребекки допускает только одно-
решение. Известие, что доктор Вест мог быть ее отцом,— самый
тяжкий удар, который мог ей достаться, так как она была не
только приемной дочерью, но и любовницей этого человека.
Когда Кролль завел свой разговор, она подумала, что он хочет
намекнуть на эти отношения, которые она, по всей вероятности,
и признала бы, сославшись на свою свободу. Но этого ректор
и не думал делать; он ничего не знал об ее любовной связи
с доктором Вест, она же ничего не знала о том, что Вест ее
отец. И тогда, во время последнего отказа Росмеру, она
отговаривается тем, что у нее есть прошлое, делающее ее не-
достойной стать его женою, то, конечно, она не может иметь
ничего иного в виду, как именно эти любовные отношения.
И если бы Росмер захотел узнать ее тайну, она, вероятно, сооб-
щила бы ему тоже только часть тайны, скрыв самое тяжелое.
Теперь мы, разумеется, понимаем, что это прошлое кажется
ей более тяжелой помехой к заключению брака, более тяже-

187

лым преступлением. Теперь, когда она узнала, что она была
возлюбленной своего собственного отца, чувство вины проби-
вается в ней с страшной силой и подчиняет ее окончательно.
Она делает Росмеру и Кроллю признание, клеймит себя, как
преступницу, окончательно отказывается от счастья, путь к
которому она очистила себе своим преступлением и снаря-
жается к отъезду. Но настоящий мотив ее чувства вины, за-
ставляющий ее потерпеть крушение в момент успеха, остается
скрытым. Мы видели, есть еще нечто совсем другое, чем атмо-
сфера Росмерсгольма и нравственное влияние Росмера.

Тот, кто следил за нами до сих пор, не преминет сделать
теперь одно возражение, которое может оправдать не одно
сомнение. Первый отказ Ребекки Росмеру происходит, ведь, до
второго визита Кролля, значит, до его открытия ее незакон-
ного происхождения, и в такое время, когда она еще ничего
не знает о своем инцесте,–если мы верно поняли автора. И
все-таки отказ ее и энергичен, и серьезен. Сознание вины, по-
буждающее ее отказаться от плодов ее деяния, значит действовало
в ней и до того, как ей пришлось узнать о ее капитальном пре-
ступлении; если же мы согласимся с этим, то надо, может быть,
вообще отбросить инцест, как источник этого сознания вины.

До сих пор мы трактовали Ребекку Вест, как если бы она
была живым лицом, а не созданием фантазии писателя Ибсена,
руководимой одним из самых критических умов. Мы можем
попытаться остаться на той же позиции, ликвидируя это воз-
ражение. Возражение правильно, кусочек совести проснулся в
Ребекке и до получения сведений об инцесте. Ничто не пре-
пятствует свести эту перемену на то влияние, которое при-
знает сама Ребекка и о котором она сожалеет. Но этим мы
вовсе не освобождаемся от признания второго мотива. Поведе-
ние Ребекки во время сообщения ректора, ее признание, являю-
щееся непосредственной реакцией–не остав-
ляют сомнений, что только теперь начинает действо-
сильный и решающий мотив ее отказа. Дело именно в том,
что это случай с сложной мотивацией, где за более поверх-
ностным мотивом выступает на свет более глубокий. Требова-
ния поэтической экономии побудили к такому изображе-
случая, так как этот более глубокий мотив не должен был об-
суждаться вслух; он должен был остаться прикрытым, усколь-
зающим от слишком легкого восприятия театральным зрителем

— 188 —

или читателем; иначе, в зрительной зале или при чтении,
могло бы возникнуть сильное сопротивление, так как могли
быть задетыми мучительнейшие чувства: и воздействие спектакля
могло бы стать весьма сомнительным.

Но мы вправе требовать, чтобы мотив, выдвинутый вперед,
не был лишен внутренней связи с прикрываемым им более
важным мотивом, но чтобы он являлся его дериватом, его
смягченной формой. И если мы доверяем писателю, что его
сознательная поэтическая комбинация последовательно вы-
росла из бессознательных предпосылок, то мы можем сделать
попытку показать, что это требование он выполнил. Чувство
вины у Ребекки имеет своим источником обвинение в инце-
сте и до того, как ректор с аналитической остротой довел это
обвинение до ее сознания. Если, сделав нужные дополнения
и внеся подробности, мы реконструируем ее прошлое по наме-
кам автора, то мы должны будем сказать, что у нее не могло
не быть подозрений, что связь ее матери и доктора Вест но-
сила интимный характер. Когда она стала преемницей матери
у этого человека, это должно было произвести на нее большое
впечатление, и она находилась под властью эдиповского ком-
плекса, хоть и не знала, что эта общая всем людям фан-
тазия в ее жизни превратилась в действительность. Когда она
попала в Росмерсгольм, то внутренняя власть ее первого пере-
живания увлекла ее на то, чтобы деятельно и активно под-
готовить ту же самую ситуацию, которая в первый раз осу-
ществилась без каких-либо шагов с ее стороны: она должна
была устранить жену и мать и занять ее место при муже и
отце. Она с редкой убедительностью описывает, как, против ее
воли, что-то понуждало ее делать шаг за шагом к тому, что-
бы убрать Беату.

«Но неужели же вы оба думаете, я действовала тогда с
холодным и спокойным разсуждением! Не такая была я тогда,
как теперь, когда стою перед вами и рассказываю вам это.
И притом в человеке, как мне представляется, живут две
разные воли. Я хотела устранить Беату. Тем или иным спо-
собом. Но никогда я не думала, что это все-таки случится.
При каждом шаге вперед, который я пыталась и решалась
сделать, внутри меня точно что-то кричало: Остановись те-
перь. Ни шагу дальше!— А между тем я не могла перестать.
Я должна была попробовать пройти еще чуточку дальше. Одну

189

только чуточку. И потом еще одну–и еще и еще.—А потом
это и случилось.—Вот как происходят подобные вещи».

Это не приукрашено, это правдивый отчет. Все, что про-
изошло с ней в Росмерсгольме, влюбленность в Росмера и
вражда к его жене, все это было результатом эдиповского
комплекса, вынужденным повторением ее отношений к ее
матери и к доктору Вест.

Вот почему чувство вины, заставляющее ее в первый раз
отказать Росмеру, в сущности не отличается от того более
сильного чувства, которое вынуждает ее после беседы с Крол-
лем на признание. И как под влиянием доктора Веста она
стала свободомыслящей и ненавистницей религиозной морали,
так новая любовь к Росмеру превратила ее в человека совести,
в человека аристократического. Это все, что было понято
ею самой в ее внутренних изменениях; поэтому она с полным
правом могла указать на влияние Росмера, как на мотив пе-
ремены с нею, ибо мотив она осознала.

Врачам-психоаналитикам прекрасно известно, как часто
грезят наяву на эту тему, заимствованную из эдиповского
комплекса, молодые девушки, попадающие в какой-нибудь дом в
качестве служанок, компаньонок или гувернанток; им то и
дело, сознательно или бессознательно, представляется, что хо-
зяйка дома окажется как-то отстраненной, а хозяин на них
женится. «Росмерсгольм» — величайшее из всех произведений
искусства, трактующих об этой повседневной девической фанта-
зии. Но у героини Росмерсгольма этому сну наяву в прошлом
предшествовала совершенно адекватная реальность;этот доба-
вок превращает все произведение в трагическую поэму ¹⁾.

После долгого общения с поэзией вернемся снова к врачеб-
ным наблюдениям. Но только для того, чтобы в нескольких
словах заявить о полном совпадении выводов. Психоаналити-
ческая работа выясняет, что силы совести, заставляющие чело-
века впадать в болезнь не от неудовлетворенности, как обыч-
но, а в момент успеха, интимно связаны с эдиповским ком-
плексом, с отношением к отцу и матери, как, может быть, и
вообще все наше чувство!

¹⁾Доказательство, что темой «Росмерсгольма» является инцест, уже было сде-
лано O. Rank в его в высшей степени содержательной книге: Das Inzest-Mo-
tiv in Dichtung und Sage.

190

III.

Рассказывая о своей юности, особенно же о годах, пред-
шествовавших периоду полового созревания (Vorpubertät), лю-
ди, часто даже весьма порядочные, сообщали мне о разных
непозволительных поступках, в которых им случалось прови-
ниться в эту пору жизни, о кражах, подлогах и даже под-
жогах. От таких сообщений я обыкновенно отделывался ссыл-
кой на то, что моральные задержки в этом возрасте, как
известно, слабо развиты, и не пытался установить связь этих
явлений с чем-либо более значительным. Но, наконец, ряд
ярких и более удобных для изучения случаев этого рода за-
ставил меня заняться ими более основательно: проступки в
этих случаях были совершены больными как раз, когда они
у меня лечились, и все эти больные были люди уже перешед-
шие за пределы того периода юности, о котором шла речь. Бы-
ла предпринята аналитическая работа, и результат ее оказался
совершенно изумителен; выяснилось, что поступки эти были
совершены прежде всего потому, что это были недозволенные
поступки, и потому что выполнение их давало их виновнику
известное душевное облегчение. Какое-то чувство вины давило
его, происхождение этого чувства было неизвестно, это при-
чиняло страдания–после того, как он совершал какой-нибудь
проступок, давление оказывалось смягченным. Теперь чувство
вины, по крайней мере, было как-то пристроено. Я должен
утверждать, как бы парадоксально это ни звучало, что чувство
вины существовало до проступка, что оно возникло не из не-
го, а, наоборот, проступок обусловливался этим чувством. Лю-
дей этих с полным правом можно было бы назвать преступни-
ками вследствие сознания вины. Предсуществование этого
чувства вины, конечно, могло быть доказано целым рядом
других проявлений и последствий.

Однако установка курьезного факта еще не указывает ни
на какую цель научному исследованию. И возникают два во-
проса: каково же происхождение этого темного сознания вины,
существующего до проступка, и представляется ли вероятным,
что причинность подобного рода играет более или менее зна-
чительную роль в совершаемых человечеством преступлениях.
Расследование первого вопроса обещало подвести нас к
выяснению источника чувства вины вообще. Аналитическая