71

томительное ожидание было заменено надеждой на лучшее. Да,
приходит врач, водопроводчик и т. п., отнимает penis, но только
для того, чтобы дать ему больший. Что касается остального, пусть
наш маленький исследователь преждевременно приобретает опыт,
что всякое знание есть только частица, и что на каждой ступени
знания всегда остается неразрешимый остаток.

Ш. ЭПИКРИЗ.

Это наблюдение над развитием и разрешением фобии у пяти-
летнего мальчика я имею в виду разобрать в трех направлениях:
во-первых, насколько оно подтверждает положения, выставленные
мною в 1905 г. в «Теории полового влечения»; во-вторых, что
дает это наблюдение к пониманию этой столь частой формы болезни;
в-третьих, что можно извлечь из него для выяснения душевной
жизни ребенка и для критики наших обычных планов воспитания.

1.

У меня получается впечатление, что картина сексуальной
жизни ребенка, представляющаяся из наблюдений над маленьким
Гансом, хорошо совпадает с описанием, которое я набросал в моей
теории полового влечения на основании психоаналитических иссле-
дований над взрослыми. Но прежде, чем я приступлю к исследо-
ванию деталей этого совпадения, я должен ответить на два возра-
жения, которые могут возникнуть при оценке этого анализа. Пер-
вое возражение: быть-может, Ганс ненормальный ребенок, и, как
видно из его болезни, он предрасположен к неврозу, т. е. ребенок
с «тяжелой наследственностью», а поэтому, быть-может, выводы, пра-
вильные по отношению к нему, не следует переносить на других,
нормальных детей. На это возражение, которое не уничтожает, а
только ограничивает ценность наблюдения, я отвечу позже. Второе
и более основательное возражение – это то, что анализ ребенка,
произведенный его отцом, находящимся под влиянием моих тео-
ретических взглядов, захваченным моими предвзятостями, вряд
ли может иметь какую-нибудь объективную цену. Само собой по-
нятно, что ребенок в высокой степени внушаем и, быть-может,
особенно по отношению к отцу. Чтобы угодить отцу, он даст взва-
лить на себя все, что угодно, в благодарность за то, что тот с
ним так много занимается; естественно, что все высказанное им,
как фантазии, сновидения и приходящие в голову мысли, идет в

72

том направления, на которое его толкали. Коротко, это опять все
«внушение», которое у ребенка сравнительно со взрослым удается
легче раскрыть.

Я припоминаю время, когда я, 22 года назад, начал вмеши-
ваться в научные споры. С какой насмешкой тогда старое поко-
ление неврологов и психиатров отнеслось к «внушению» и его
влияниям. С того времени положение вещей совершенно измени-
лось: противодействие со слишком большой поспешностью перешло
в готовность итти навстречу. И это произошло не только благо-
даря влиянию, которое в эти десятилетия должны были иметь ра-
боты Льебо, Бернгейма (Liébault, Bernheim) и их учеников,
но еще вероятнее благодаря сделанному открытию, что применение
этого модного термина «внушение» дает большую экономию в про-
цессе мышления. Ведь никто не знает и не старается узнать, что такое
внушение, откуда оно идет и когда оно имеет место. Достаточно,
что все неудобное в психической жизни можно называть «внушением».

Я не разделяю излюбленного теперь взгляда, что детские пока-
зания все без исключения произвольны и не заслуживают доверия.
В психическом вообще нет произвола. Недостоверность показаний
у детей основана на преобладании фантазии, у взрослых – на пре-
обладании предвзятых мнений. Вообще, и ребенок не лжет без
основания, и у него даже имеется большая любовь к правде, чем
у взрослого. Было бы слишком несправедливо по отношению к Гансу
отбросить все его показания. Можно вполне отчетливо разобрать,
где он под давлением сопротивления лукавит или старается скрыть
что-нибудь, где он во всем соглашается с отцом (и эти места со-
всем недоказательны) и, наконец, где он, освобожденный от давле-
ния, стремительно сообщает все, что является его внутренней прав-
дой и что он до сих пор знал только один. Большей достоверности
не представляют и показания взрослых. Но остается все-таки заслу-
живающим сожаления, что никакое изложение психоанализа не
передает впечатлений, которые выносишь при проведении его, и
что окончательная убежденность никогда не наступает после чте-
ния, а только после личного переживания. Но этот недостаток в
одинаковой степени присущ и анализам над взрослыми.

Родители изображают Ганса веселым откровенным ребенком;
таким он и должен быть, судя по воспитанию, которое дают ему
его родители, из которого исключены наши обычные грехи воспи-
тания. До тех пор, пока Ганс в веселой наивности производил
свои исследования, не подозревая возможного появления конфликт-

73

тов, он сообщал их без задержки, и наблюдения из периода до
фобии можно принимать тут же без всякого сомнения. В период
болезни и во время психоанализа у него возникает несоответствие
между тем, что он говорит и что он думает. Причина этого от-
части та, что у него набирается слишком много бессознательного
материала, чтобы он мог им сразу овладеть, а отчасти – это вну-
тренние задержки, происходящие вследствие его отношений к ро-
дителям. Я утверждаю совершенно беспристрастно, что и эти по-
следние затруднения оказались ничуть не больше, чем при ана-
лизах взрослых.

Конечно, при анализе приходилось говорить Гансу много та-
кого, чего он сам не умел сказать; подсказывать ему мысли, кото-
рые у него еще не успели появиться; приходилось направлять его
внимание в сторону, от которой отец ждал очередных разрешений.
Все это ослабляет доказательную силу анализа; но так поступают
при всех психоанализах. Психоанализ не есть научное, свободное
от тенденциозности исследование, а терапевтический прием; он
сам по себе ничего не хочет доказать, а только кое-что изменить.
Каждый раз в психоанализе врач указывает пациенту на созна-
тельные ожидаемые представления, с помощью которых он был бы
в состоянии познать бессознательное и воспринять его один раз в
большем, другой раз в более скромном размере. И есть случаи,
где требуется большая поддержка, а другие – где меньшая. Без
подобной поддержки никто не обходится. То, с чем пациент может
справиться сам, есть только легкое расстройство, а ничуть не не-
вроз, который является совершенно чуждым для нашего «я».
Чтобы осилить такой невроз, нужна помощь другого, и только
если этот другой может помочь, тогда невроз излечим. Если в са-
мом существе психоза лежит отворачивание от «другого», как это,
повидимому, характеристично для состояний группы «dementia
praecox», то такие психозы, несмотря на все наши усилия, ока-
жутся неизлечимыми. Можно допустить, что ребенок, вследствие
слабого развития его интеллектуальной системы, нуждается в осо-
бенно интенсивной помощи. Но все то, что врач сообщает боль-
ному, вытекает из аналитического опыта, и если врачебное вме-
шательство приводит в связь и к разрешению патогенный мате-
риал, то этот факт можно считать достаточно убедительным.

И все-таки наш маленький пациент во время анализа проявил
достаточно самостоятельности, чтобы его можно было оправдать от
обвинения во «внушаемости». Он, как все дети, без всякого внеш-

74

него побуждения применяет свои детские сексуальные теории к
своему материалу. Эти теории слишком чужды взрослому; в этом
случае я даже сделал упущение, не подготовив отца к тому, что
путь к теме о разрешении от беременности идет через экскреци-
онный комплекс. И то, что вследствие моей поспешности привело
к затемнению части анализа, дало, по крайней мере, хорошее сви-
детельство в неподдельности и самостоятельности мыслительной ра-
боты у Ганса. Он вдруг заинтересовался экскрементами, в то время
как отец, подозреваемый во внушении, еще не знал, что из этого
выйдет. Столь же мало зависело от отца развитие обеих фанта-
зий о водопроводчике, которые исходили из давно приобретенного
«кастрационного комплекса». Я должен здесь сознаться в том, что
я совершенно скрыл от отца ожидание этой связи из теоретиче-
ского интереса, чтобы не ослабить силы столь трудно достигаемого
доказательства.

При дальнейшем углублении в детали анализа мы встретим
еще много новых доказательств в независимости нашего Ганса от
«внушения», но здесь я прекращаю обсуждение первого возра-
жения. Я знаю, что и этот анализ не убедит тех, кто не дает
себя убедить, и продолжаю обработку этих наблюдений для тех
читателей, которые уже имели случаи убедиться в объективности
бессознательного патогенного материала. Я не могу не высказать
приятного сознания, что число последних все растет.

Первая черта, которую можно отнести к сексуальной жизни
маленького Ганса, это необыкновенно живой интерес к своему
«Wiwimacher’y», как он называет этот орган по одной из важных
его функций, неизбежной для детской. Интерес этот делает его
исследователем; таким образом он открывает, что на основании
присутствия или отсутствия этого органа можно различать живое
от неживого. Существование этой столь значительной части тела
он предполагает у всех живых существ, которых он считает подоб-
ными себе; он изучает его на больших животных, делает предпо-
ложения о существовании его у родителей, и даже сама очевид-
ность не мешает ему констатировать наличность этого органа у
новорожденной сестры. Можно сказать, что, если бы ему пришлось
признать отсутствие этого органа у подобного себе живого суще-
ства, это было бы слишком большим потрясением основ его «миро-
созерцания» – все равно, что этот орган отняли бы и у него.
Поэтому, вероятно, угроза матери, содержащая в себе возможность

75

poteri Wiwimacher’a, samym pospeschnym obrasom podwergaetsja
wytesneniju, i ej pridetsja obnaruschit’ swoe dejstwie tol’ko wpo-
sledstwii. W etom komplekse prinimaet utschastie mat’, potomu tschto
prikosnowenie ee k etomu organu dostawljalo emu oschuschtschenija udo-
wolstwija. Nasch maltschik natschal swoju awtoerotitscheskuju seksual’nuju
dejatel’nost’ obutschnym i samym normal’nym obrasom.

Udowolstwie, ispytywaemoe na sobstwennom polowom organe,
perechodit w udowolstwie pri gljadenii w ego aktiwnom i passiwnom
raswitii; eto to, tschto A. Adler (Alf. Adler) wes’ma udatschno na-
swal skreschtscheniem wletschenija (Triebwerschränkung)¹⁾. Maltschik
ischtschet slutschaj widet’ Wiwimacher drugich liz; u nego raswiwaetsja
seksual’noe ljubopytstwo, i emu nrawitsja pokasywat’ swoi polo-
wye organy. Odin is ego snow is natschal’nogo perioda wytesnenija
soderschit schelanie, tschtoby odna is ego malenkich prijatelniz po-
mogala emu pri motscheispuskanii i takim obrasom mogla widet’ ego
polowoj organ. Son etot dokasywaet, tschto ego schelanie ostawalo-
dos’ do togo newytesnennym. Bolee posdnie soobschtschenija podtwerdschajut,
tschto emu udawalos’ nachodit’ sebe takogo roda udowletworenie. Ak-
tiwnoe naprawlenie seksual’nogo udowol’stwija ot rassmatriwanija
wskore swjasywaetsja u nego s opredelennym motiwom. Kogda on po-
wtorno wyskasywaet otzu i materi soschalenie, tschto on nikogda ne
widel ich polowych organow, to pritschinoj etogo jawljaetsja, werojatno,
ego schelanie srawniwat’.

„Ja“ wsegda ostaetsja maschtabom, kotorym ocenjwaetsja mir; pu-
tem postojannogo srawnenija s soboj nautschaetsja ponimat’ ego. Gans
sametil, tschto bol’schie schiwotnye imeut polowoj organ, na mnogo
bol’schij, tschem u nego; poetomu on predpolagaet podobnoe sche soot-
noschenie i dlja swoich roditelej, i emu chotelos’ by ubedit’sja
w etom. U mamy, po ego slowam, nawerno, takoj sche Wiwimacher,
«kak u loschadi». Takim obrasom, u nego prigotowleno uteschenie,
tschto Wiwimacher budet rasti wmeste s nim; polutschaetsja wpettschatlenie,
tschto schelanie rebenka byt’ bol’schim on proeziruet tol’ko na polo-
wye organy.

Itak, w seksual’noj konstituzii malen’kogo Gansa usche s sa-
mogo natsala sona polowych organow okasywaetsja bolee drugich
erogennych son okraschennoj tschuwstwom udowol’stwija. Krome nich, u
nego projawljaetsja eschtsche udowol’stwie ot ekskremental’noj sony,
w otwerstijach dlja wydelenija motschi i kala. Kogda on w swoej po-

¹⁾Der Aggressionstrieb im Leben und in dem Neurose. Fortschr. der Medizin,
1908, № 19.

76

следней «фантазии о счастье», которой кончилась его болезнь,
имеет детей, водит их в клозет, заставляет их делать wiwi, под
тирает их и делает с ними все то, что делают с детьми, то из
этого можно, несомненно, сделать вывод, что все эти процедуры
в его детские годы были для него источником наслаждения. Это
наслаждение от эрогенных зон, которое он получал при помощи
ухода матери, ведет его к выбору объекта, но все-
таки нужно считать возможным, что он уже и раньше привык доставлять себе
это наслаждение автоэротическим путем, что он принадлежит к чи
слу тех детей, которые любят задерживать экскременты до тех пор,
пока выделение их доставит им раздражение, связанное с насла-
ждением. Я говорю лишь, что это возможно, потому что в анализе
это не выяснено; «делание шума ногами», перед которым он позже
испытывает страх, дает некоторые указания в этом направлении.
В общем, эти источники наслаждения не подчеркнуты у него так
резко, как у других детей. Он скоро сделался опрятным; упускание
мочи в постели и в течение дня не играло никакой роли в его
первые годы; у него не было даже следа отвратительной для взрос-
лых привычки играть своими экскрементами [эта привычка снова
появляется на исходе психической регрессии (инволюции)].

Отметим здесь же, что мы, несомненно, наблюдали у него
в период фобии вытеснение этих обоих хорошо развитых у него
компонентов. Он стыдится выпускать мочу перед посторонними, он
жалуется на себя за то, что кладет руку на свой Wiwimacher,
старается избавиться от онанизма и чувствует отвращение перед
«Lumpf», «wiwi» и всем, что это напоминает. В своей фантазии
об уходе за детьми он опять уничтожает это вытеснение.

Сексуальная конституция нашего Ганса, повидимому, не содер-
жит в себе предрасположения к развитию перверсий и их нега-
тива (здесь мы можем ограничиться истерией). Насколько мне
пришлось узнать (а здесь, действительно, надо быть осторожным),
прирожденная конституция истериков (при перверсиях это понятно
само собой) отличается тем, что зона половых органов отступает
на второй план перед другими эрогенными зонами. Из этого пра-
вила исключение составляет одно определенное уклонение сексуаль-
ной жизни. У лиц, которые стали впоследствии гомосексуальными
и которые, по моим ожиданиям и по наблюдениям Задгера, проделы-
вают в детстве амфигенную фазу, мы встречаем инфантильное
преобладание зоны половых органов и, особенно, мужского органа.
И это превознесение мужского полового органа становится роко-

77

вым для гомосексуалистов. Они в детстве избирают женщину своим
сексуальным объектом до тех пор, пока подозревают у нее обяза-
тельное существование такого же органа, как у мужчин; когда
они убеждаются, что женщина разочаровала их в этом пункте, она
становится для них неприемлемой в качестве сексуального объекта.
Они не могут себе представить без penis’а лицо, которое должно
их привлекать к сексуальным отношениям, и при благоприятном
случае они фиксируют свое либидо к «женщине с penis’ом»,
к юноше с женоподобной внешностью. Итак, гомосексуальные – это
лица, которые вследствие эрогенного значения собственных поло-
вых органов лишены возможности принять сексуальный объект без
половых органов, подобных своим. На пути развития от автоэро-
тизма до любви к объекту они фиксировались на месте, находя- щемся ближе к автоэротизму.

Нет никакого основания допускать существование особого гомо-
сексуального влечения. Гомосексуальный вырабатывается не вслед-
ствие особенности во влечении, а – в выборе объекта. Я могу
сослаться на указание, которое я сделал в «Теории полового вле-
чения», что мы ошибочно представляем себе слишком тесной связь
между влечением и объектом в сексуальной жизни. Гомосексуальный со
своими, быть-может, нормальными влечениями не может развязаться
со своим объектом, выбранным им благодаря известному условию.
В своем детстве, когда это условие обычно имеет место, он может
вести себя как наш маленький Ганс, который без различия нежен
как с мальчиками, так и с девочками, и который при случае на-
зывает своего друга Фрица «своей милейшей девочкой». Ганс
гомосексуален, как все дети, соответственно тому, что он знает
только один вид половых органов – такой, как у него.

Дальнейшее развитие нашего маленького эротика идет не к
гомосексуальности, но к энергичной полигамически проявляющейся
мужественности, в которой он в зависимости от меняющихся жен-
ских объектов знает, как действовать: в одном случае он реши-
тельно наступает, в других он страстно и стыдливо тоскует. В пе-
риод, когда других объектов в любви нет, его склонность возвра-
щается к матери (от которой он уходит к другим), чтобы здесь
потерпеть крушение в форме невроза. Тут только мы узнаем, до
какой интенсивности развивается любовь к матери, и какая судьба
ее постигла. Сексуальная цель, которую он преследовал у своих
приятельниц, «спать у них», исходила от матери. Цель эта опре-
делена словами, которыми пользуются и в зрелом возрасте, хотя

78

с другим, более богатым содержанием. Мальчик наш обычным пу-
тем, в годы раннего детства, нашел путь к любви к объекту и но-
вый источник наслаждения: сон рядом с матерью стал для него
определяющим. В этом сложном чувстве мы могли бы на первое
место поставить удовольствие при прикосновении к коже, которое
лежит в нашей конституции, и которое, по кажущейся искусствен-
ной номенклатуре Молля (Moll), можно было бы назвать удовлетво-
рением влечения к контректации (к соприкосновению).

В своих отношениях к отцу и матери Ганс самым ярким обра-
зом подтверждает все то, что я в своей сексуальной теории гово-
рил о сексуальных отношениях детей к родителям. Он действи-
тельно маленький Эдип, который хотел бы «устранить прочь»
отца, чтобы остаться самому с красивой матерью, спать с ней.
Это желание появилось во время летнего пребывания в деревне,
когда перемены, связанные с присутствием или отсутствием отца,
указали ему на условия, от которых зависела желаемая интимность
с матерью. Тогда, летом, он удовольствовался желанием, чтобы
отец уехал. К этому желанию позже присоединился страх быть
укушенным белой лошадью, — благодаря случайному впечатлению,
полученному при отъезде другого отца. Позже, вероятно, в Вене,
где на отъезд отца больше нельзя было рассчитывать, уже появи-
лось другое желание, чтобы отец подолгу был в отсутствии, был
мертв.

Исходящий из этого желания смерти отца и, следовательно,
нормально мотивированный страх перед ним образовал самое боль-
шое препятствие для анализа, пока оно не было устранено во
время разговора у меня на дому¹⁾.

На самом деле наш Ганс вовсе не злодей и даже не такой
ребенок, у которого жестокие и насильственные склонности чело-
веческой природы развиваются без задержек в этот период его
жизни. Напротив, он необыкновенно добродушен и нежен; отец
отметил, что превращение агрессивной наклонности в сострадание
произошло довольно рано. Еще задолго до фобии он начинал бес-
покоиться, когда при нем в детской игре били «лошадку», и он
никогда не оставался равнодушным, когда в его присутствии кто-
нибудь плакал. В одном месте анализа у него в известной связи

¹⁾Обе случайные мысли Ганса: малиновый сок и ружье для убивания, на-
верное, детерминированы не с одной только стороны. Вероятно, они столько же
связаны с ненавистью к отцу, сколько с комплексом запора. Отец, который
сам угадал последнюю связь, думает еще при «малиновом соке» о «крови».

79

обнаруживается подавленная частица садизма ¹⁾; но она подавлена,
и мы позже из этой связи сможем догадаться, зачем эта частица
появилась, и что она должна заместить. Ганс сердечно любит отца,
по отношению к которому он питает желание смерти, и в то время,
как его ум не признает этого противоречия ²⁾, он оказывается
принужденным его демонстрировать тем, что он ударяет отца и
сейчас же целует то место, которое ударил. И нам следует осте-
речься признать это противоречие предосудительным; из таких
противоположностей преимущественно и складывается жизнь чув-
ства у людей ³⁾; быть может, если бы это было иначе, дело не до-
ходило бы до вытеснения и до невроза. Эти контрастные пары
в сфере чувств у взрослых доходят одновременно до сознания
только на высоте любовной страсти; обыкновенно один член такой
пары подавляет другой до тех пор, пока удается держать его
скрытым. В душе детей такие пары могут довольно долго мирно
сосуществовать рядом, несмотря на их внутреннее противоречие.
Наибольшее значение для психосексуального развития нашего
мальчика имело рождение сестры, когда ему было 3½ года. Это
событие обострило его отношения к родителям, поставило для его
мышления неразрешимые задачи, а присутствие при ее туалете
оживило в нем следы воспоминаний из его собственных прежних
переживаний, связанных с наслаждением. И это влияние вполне
типично. В неожиданно большом количестве историй жизни и бо-
лезни нужно взять за исходный пункт эту вспышку сексуального
наслаждения и сексуального любопытства, связанных с рождением
следующего ребенка. Поведение Ганса по отношению к пришельцу
то же самое, что я описал в «Толковании сновидений». Во время
лихорадки, через несколько дней после рождения сестры, он обна-
руживает, насколько мало он соглашается с этим увеличением
семьи. Здесь всегда прежде всего появляется враждебность, а за-
тем уже может последовать и нежность ⁴⁾. Страх, что может по-
явиться еще новый ребенок, с этого момента занимает определен-
ное место в его сознательном мышлении. В неврозе эта подавлен-
 

¹⁾Желание бить и дразнить лошадей.
 

²⁾См. критические вопросы, предложенные отцу.
 

³⁾«Я – не книга – результат фантазии.
Я – человек со всеми его противоречиями».
(C. F. Meyer, Huttens letzte Tage).
 

⁴⁾Сравни его намерение по отношению к тому периоду, когда маленькая
девочка сможет говорить.

80

ная враждебность замещается особым страхом перед ванной.
В анализе он откровенно обнаруживает свое желание смерти се-
стре, и не только в тех намеках, которые отец должен дополнить.
Его самокритика указывает ему, что желание не столь скверно,
как аналогичное желание по отношению к отцу. Но бессознательно
он, очевидно, к обоим относился одинаково, потому что и отец и
сестра отнимают у него его маму, мешают ему быть с ней одному.
Это событие и связанные с ним вновь ожившие переживания
дали еще и другое направление его желаниям. В победной заклю-
чительной фантазии он подводит итог всем своим эротическим по-
буждениям, происходящим из автоэротической фазы и связанным
с любовью к объекту. Он женится на своей прекрасной матери,
имеет несчетное число детей, за которыми он по-своему может
ухаживать.

2.

В один прекрасный день Ганс заболевает на улице страхом.
Он не может еще сказать, чего он боится, но уже в начале своего
припадка страха он выдает отцу мотив своего заболевания, вы-
годы болезни. Он хочет оставаться около матери, ласкаться к ней;
в этой тоске по матери некоторую роль, как думает отец, могло
сыграть воспоминание, что он был удален от нее, когда появилась
новорожденная. Вскоре выясняется, что этот страх уже больше не
может быть обратно заменен тоскою, так как он испытывает страх
даже тогда, когда и мать идет с ним. А между тем мы получаем
указание, на что фиксируется его либидо, превратившееся в страх.
Он обнаруживает весьма специальный страх, что его укусит белая
лошадь.

Такое болезненное состояние мы называем «фобией», и мы
могли бы причислить ее к боязни площадей, но последняя отлича-
ется тем, что неспособность ходить по улице легко исправима,
когда больного сопровождает известное выбранное для этого лицо
и в крайнем случае врач. Фобия Ганса не выдерживает этого
условия, она перестает быть связанной с пространством и все от-
четливее избирает своим объектом лошадь; в первые же дни на
высоте своего тревожного состояния он высказывает опасение, что
«лошадь войдет в комнату», которое мне так облегчило понимание
его страха.

Положение фобий в системе неврозов до сих пор было неопре-
деленным. Кажется, можно с уверенностью сказать, что в фобиях

81

нужно видеть только синдромы, принадлежащие к различным не-
врозам, и им не следует придавать значение особых болезненных
процессов. Для фобий наиболее частых, как у нашего пациента,
мне кажется целесообразным название истерии страха (Angst-
hysterie); я предложил его д-ру В. Штеккелю (W. Steckel), когда
он взялся за описание нервных состояний страха, и я надеюсь,
что это название получит права гражданства¹⁾. Оправданием ему
служит полное соответствие между психическим механизмом этих
фобий и истерией, за исключением одного пункта, очень важного
для различения этих форм. Либидо, освобожденное из патогенного
материала путем вытеснения в истерии страха, не конвертиру-
ется, т.-е. не переходит из сферы психики на телесную иннерва-
цию, а остается свободным в виде страха. Во всех случаях бо-
лезни эта истерия страха может в каких угодно размерах комби-
нироваться с «конверсионной истерией». Но существуют
как чистые случаи конверсионной истерии без всякого страха, так
и случаи чистой истерии страха, выражающиеся в ощущениях
страха и фобиях без примеси конверсии; случай нашего Ганса
принадлежит к числу последних.

Истерии страха принадлежат к числу наиболее частых психо-
невротических заболеваний и, самое главное, появляющихся
раньше всего в жизни; это, можно сказать, – неврозы периода дет-
ства. Когда мать рассказывает про своего ребенка, что он «нер-
вен», то можно в 9 случаях из 10-ти рассчитывать, что ребенок
имеет какой-нибудь страх или много страхов за раз. К сожалению,
более тонкий механизм этих столь важных заболеваний еще недо-
статочно изучен. Еще не установлено, находятся ли эти условия про-
исхождения истерии страха (в отличие от конверсионной истерии
и других неврозов) в конституционных моментах или в случайных
переживаниях, и какая комбинация тех или других условий
дает эту болезнь. Мне кажется, что это невротическое заболевание
меньше всего зависит от особой конституции и вследствие этого
легче всего может быть приобретено во всякий период жизни.

Довольно легко выделить один существенный признак истерии
страха. Эта болезнь всегда развивается преимущественно в фобию;
в конце концов больной может освободиться от страхов, но только
на счет задержек и ограничений, которым он должен себя подвер-
гнуть. При истерии страха уже начинается психическая работа,

¹⁾W. Steckel. Nervöse Angstzustände und ihre Behandlung. 1908.

3. Фрейд. Психоанализ детских неврозов.

82

имеющая целью психически связать ставший свободным страх. Но
эта работа не может ни превратить страх обратно в либидо, ни
связать его с теми комплексами, из которых происходит это либидо.
Не остается ничего другого, как предупреждать всякий повод к
развитию страха путем психических надстроек в форме осторож-
ности, задержки, запрещения. Эти психические прикрытия проявля-
ются наружу в форме фобии и кажутся нам сущностью болезни.

Нужно сказать, что лечение истерии страха было до сих пор
чисто отрицательным. Опыт показал, что невозможно, а при неко-
торых обстоятельствах даже опасно, достигать излечения болезни
насильственным путем, ставя больного в такое положение, при
котором у него должен развиваться страх, после того, как его
лишают прикрытия. Таким образом, его заставляют искать себе
защиты там, где он ее надеется найти, и проявляют к нему не-
имеющее на него влияния презрение за его «непонятную трусость».

Для родителей нашего маленького пациента с самого начала
уже было ясно, что здесь ни насмешкой, ни строгостью ничего
сделать нельзя, и что нужно искать доступа к его вытесненным
желаниям психоаналитическим путем. Успех вознаградил необы-
чайные труды отца, и его сообщения дают нам возможность про-
никнуть в самую структуру подобной фобии и проследить путь
предпринятого анализа.

Мне не кажется невероятным, что для читателя этот анализ
вследствие его обширности и обстоятельности потерял в некоторой
мере свою ясность. Поэтому я хочу сначала вкратце повторить
его, оставляя ненужные подробности и отмечая те факты, которые
шаг за шагом можно будет констатировать.

Прежде всего мы узнаем, что вспышка припадка страха была
не столь внезапна, как это может показаться с первого взгляда.
За несколько дней до того ребенок проснулся от кошмарного сна:
мать ушла, и теперь у него «нет мамы, чтобы ласкаться к ней».
Уже этот сон указывает на процесс вытеснения значительной ин-
тенсивности. Его нельзя истолковать так, как большинство тре-
вожных сновидений, что мальчик испытал во сне страх сомати-
ческого происхождения и затем уже использовал его для исполне-
ния интенсивно вытесненного желания (ср. «Толкование сновиде-
ний»). Сновидение Ганса – это настоящее сновидение наказания и
вытеснения, при котором нарушается самая функция сновидения,
так как Ганс со страхом пробуждается. Можно легко восстановить

83

самый процесс, имевший место в бессознательном. Мальчику сни
лось, что его ласкает мать, что он спит у нее: все наслаждение
претворилось в страх, и все содержание представления стало прямо
противоположным. Вытеснение одержало победу над механизмом
сновидения.

Но начало этой психологической ситуации можно отнести еще
к более раннему периоду. Уже летом у него появились подобные
тоскливо-тревожные настроения, во время которых он высказывал
приблизительно то же, что и теперь, и которые давали ему то
преимущество, что мать брала его к себе в постель. С этого пе-
риода мы могли бы уже признать существование у Ганса повы-
шенного сексуального возбуждения, объектом которого оказалась
мать, а интенсивность которого выразилась в двух попытках со-
вращения матери (последняя незадолго до появления страха). Это
возбуждение привело Ганса к ежевечернему мастурбаторному удо-
влетворению. Произошло ли превращение возбуждения спонтанно,
вследствие отказа матери или вследствие случайного пробуждения
прежних впечатлений при случае, послужившем «поводом» к забо-
леванию, этого решить нельзя, но это и безразлично, так как все
три возможности не противоречат друг другу. Но несомненен факт
превращения сексуального возбуждения в страх.

Мы уже слышали о поведении мальчика в начале его страха
и о первом содержании страха, на которое он указывал, а именно,
что его укусит лошадь. Тут происходит первое вмешательство
терапии. Родители указывают на то, что страх является резуль-
татом мастурбации, и стараются его отучить от нее. Я принимаю
меры к тому, чтобы ему основательно подчеркнули его нежность к
матери, которую ему хотелось бы выменять на страх перед ло-
шадьми. Маленькое улучшение, наступившее после этой меры,
вскоре во время соматической болезни исчезает. Состояние оста-
ется неизмененным. Вскоре Ганс находит источник боязни, что
его укусит лошадь, в воспоминании о впечатлении в Гмундене.
Уезжающий отец предупреждал тогда сына: «Не подноси пальца
лошади, иначе она тебя укусит». Словесная форма, в которую
Ганс облек предостережение отца, напоминает форму, в которой
сделано было предупреждение против онанизма. Получается впе-
чатление, что родители правы, полагая, что Ганс испытывает
страх перед своим онанистическим удовлетворением. Но связь по-
лучается все еще непрочная, и лошадь кажется попавшей в свою
устрашающую роль совершенно случайно.

84

Я высказал предположение, что вытесненное желание Ганса
могло означать, что он во что бы то ни стало хочет видеть «Wi-
wimacher» матери. Так как поведение его по отношению к ново-
поступившей прислуге соответствовало моему предположению, то
отец делает ему первое разъяснение: «У женщин нет Wiwima-
cher’a». На эту первую помощь Ганс реагирует сообщением своей
фантазии, в которой он видел мать прикасающейся к его Wiwi-
macher’у. Эта фантазия и высказанное в разговоре замечание, что
его Wiwimacher все-таки вырос, дают возможность в первый раз
заглянуть в ход бессознательных мыслей пациента. Он действительно
находился под впечатлением угрозы матери кастрацией, которая
имела место 11/4 года назад, так как фантазия, что мать делает то же
самое (обыкновенный прием обвиняемых детей), должна освободить
его от страха перед угрозой; это –
защитная фантазия. В то же
время мы должны сказать, что родители извлекли у Ганса из его
патогенно-действующего материала тему интереса к Wiwimacher’у.
Он последовал за ними в этом направлении, но самостоятельно не
принимал участия в анализе. Терапевтического успеха еще не
было заметно. Анализ далеко ушел от лошадей, и сообщение, что у
женщин нет Wiwimacher’a, по своему содержанию скорее способно
было усилить его заботы о сохранении собственного Wiwimacher’a.

Но мы прежде всего стремимся не к терапевтическому успеху;
мы желаем привести пациента к тому, чтобы он мог сознательно
охватить свои бессознательные побуждения. Этого мы достигаем,
когда мы на основании указаний, которые он нам делает, при по-
мощи нашего искусства толкования своими словами вводим
в его сознание бессознательный комплекс. Следы сходства между
тем, что он услышал, и тем, что он ищет, что само, несмотря на
все сопротивления, стремится дойти до сознания, помогают ему
найти бессознательное. Врач идет немного впереди; пациент идет
за ним своими путями до тех пор, пока у определенного пункта
они не встретятся. Новички в психоанализе обыкновенно сливают
в одно эти два момента и считают, что момент, в который им стал
известен бессознательный комплекс больного, в то же время есть
момент, когда этот комплекс стал понятен и больному. Они ждут
слишком многого, желая вылечить больного от сообщения ему та-
кого знания, между тем как сам больной может использовать сооб-
щенное ему только для того, чтобы с его помощью найти бессознатель-
ный комплекс в сфере бессознательного там, где он застрял.
Первого успеха подобного рода мы достигаем теперь у Ганса.

85

После частичной победы над его кастрационным комплексом он
теперь в состоянии сообщить свои желания по отношению к ма-
тери, и он делает это в еще искаженной форме в виде фанта-
зии о двух жирафах, из которых одна безуспешно кричит в
то время, как сам Ганс овладевает другой. Овладевание он изо-
бражает тем, что он садится на нее. В этой фантазии отец
узнает воспроизведение сцены, которая утром разыгралась в спальне
между родителями и мальчиком, и он тут же спешит освободить
желание от всего, что его искажает. Обе жирафы – это отец и
мать. Форма фантазии с жирафами в достаточной мере детерми-
нирована посещением этих больших животных в Шёнбрунне, ко-
торое имело место несколько дней назад, рисунком жирафы, кото-
рый отец сохранил из прежнего времени, и, быть-может, благодаря
бессознательному сравнению, связанному с высокой и неподвижной
шеей жирафы¹⁾. Мы замечаем, что жирафа, как большое и по сво-
ему Wiwimacher’у интересное животное, могла бы сделаться конку-
рентом лошади в ее устрашающей роли; а то, что отец и мать
выведены в виде жираф, дает нам пока еще неиспользованное
указание на значение вызывающих страх лошадей.

Две меньшие фантазии, которые Ганс рассказывает непосред-
ственно после истории с жирафами, ускользают от истолкования
со стороны отца, а их сообщение не приносит и Гансу никакой
пользы. Содержание этих фантазий состоит в том, что он в Шён-
брунне стремится проникнуть в огороженное пространство, и что
он в вагоне разбивает стекло; в обоих случаях подчеркивается
преступное в поступках и соучастие отца. Но все, что оставалось
непонятным, возникает опять; как рвущийся на свободу дух, оно
не находит себе покоя до тех пор, пока дело не доходит до
освобождения и разрешения.

Понимание обеих преступных фантазий не представляет для
нас никаких затруднений. Они принадлежат комплексу овладевания
матерью. В мальчике, как будто, пробивает себе дорогу неясное
представление о том, что следовало бы сделать с матерью, чтобы
достичь полного овладения ею. И для того, что он не может по-
нять, он находит известные образные подстановки, общим для
которых является насильственное, запретное, а содержание кото-
рых так удивительно хорошо соответствует скрытой действитель-
ности. Мы можем теперь сказать, что это – символические фанта-

¹⁾ С этим находится в соответствии высказанное позже удивление Ганса по
поводу шеи его отца.

86

зии о coitus’e, и ни в коем случае нельзя считать второстепенным
то, что отец в них принимает участие: «Я бы хотел делать с ма-
мой что-то запретное, не знаю, что именно, но знаю, что и ты
это делаешь».

Фантазия о жирафах усилила во мне убеждение, которое воз-
никло при словах маленького Ганса: «лошадь придет в комнату»,
и я нашел этот момент подходящим, чтобы сообщить ему суще-
ственно важную предпосылку в его бессознательных побуждениях:
его страх перед отцом вследствие ревнивых и враждебных жела-
ний по отношению к нему. Этим я отчасти истолковал ему страх
перед лошадьми и именно, что лошадь – это отец, перед которым
он испытывает страх с достаточным основанием. Известные по-
дробности, как страх перед чем-то черным у рта и у глаз (усы и
очки, как преимущества взрослого), казались мне перенесенными
на лошадей с отца.

Подобным разъяснением я устранил у Ганса самое существен-
ное сопротивление по отношению к обнаруживанию бессознатель-
ных мыслей, так как отец сам исполнял роль врача. С этого вре-
мени мы перешагнули через высшую точку болезни, материал на-
чал притекать в изобилии, маленький пациент обнаруживал муже-
ство сообщать отдельные подробности своей фобии и вскоре само-
стоятельно принял участие в ходе анализа¹⁾.

Теперь только можно узнать, перед какими объектами и впе-
чатлениями Ганс испытывает страх. Не только перед лошадьми и
перед тем, что его укусит лошадь (этот страх скоро утихает), а
перед экипажами, мебельными фургонами и омнибусами, общим для
которых оказывается их тяжелая нагрузка, перед лошадьми, кото-
рые начинают двигаться, которые выглядят большими и тяжелыми,
которые скоро бегут. Смысл этих определений указывает сам Ганс:
он испытывает страх, что лошади упадут, и содержанием его фо-
бии он делает все то, что способствует падению лошади.

Весьма нередко приходится услышать настоящее содержание
фобии, правильную формулировку навязчивого импульса и т. п.
только после ряда психоаналитических усилий. Вытеснение ка-

¹⁾Страх перед отцом, даже в тех анализах, которые врач предпринимает с
посторонними, играет весьма значительную роль, как сопротивление против ре-
продукции бессознательного патогенного материала. Эти сопротивления отчасти
принадлежат к «мотивам»; с другой стороны, как в настоящем случае, они со-
ставляют частицу бессознательного материала, по содержанию способного
служить задержкой для репродукции другой части анализа.

87

сается не только бессознательных комплексов, –
оно направлено также на непрерывно образующиеся дериваты их и мешает самим
больным заметить продукты их болезни. Тут часто оказываешься
в необыкновенном положении, когда в качестве врача приходится
притти на помощь болезни, чтобы вызвать к ней внимание. Но
только тот, кто совершенно не разбирается в сущности психоана-
лиза, будет выставлять на первый план эту фазу усилий и ждать
вследствие этого вреда от анализа. Истина в том, что нюрнбержцы
никого не вешают прежде, чем не заполучат в свои руки, и что
требуется известная работа, чтобы овладеть теми болезненными
образованиями, которые хочешь разрушить.

В своих замечаниях, сопровождающих историю болезни, я упо-
мянул уже о том, что весьма поучительно настолько углубиться в
детали фобии, чтобы можно было вынести верное впечатление о
вторично появившемся соотношении между страхом и его объек-
тами. Отсюда происходит своеобразная расплывчатость и в то же
время строгая обусловленность сущности фобии. Материал для этих
вторичных образований наш маленький пациент, очевидно, получил
из впечатлений, связанных с положением квартиры напротив та-
можни. По этой причине он высказывает заторможенное страхом
побуждение играть, подобно мальчикам на улице, вокруг нагружен-
ных возов, багажа, бочек и ящиков.

В этой стадии анализа он сталкивается опять с довольно без-
обидным переживанием, которое непосредственно предшествовало на-
чалу заболевания и которое можно считать для него поводом. Во
время прогулки с матерью он видел, как впряженная в омнибус
лошадь упала и задергала ногами. Это произвело на него большое
впечатление. Он сильно испугался и думал, что лошадь околела;
с этого времени все лошади могут упасть. Отец указывает Гансу
на то, что, когда лошадь упала, тот думал об отце и, вероятно,
желал, чтобы отец также упал и умер. Ганс не протестует против
этого толкования; несколько позже он принимает его, изображая
в игре, как он кусает отца. При этом он идентифицирует отца с
лошадью и теперь он уже держится по отношению к отцу свободно,
без страха и даже несколько дерзко. Но страх перед лошадьми не
исчез, и еще неясно, вследствие каких ассоциаций падающая ло-
шадь пробудила бессознательные желания.

Резюмируем все, что получили до сих пор: за проявленным
страхом, что лошадь его укусит, открывается более глубоко ле-
жащий страх, что лошади упадут; и обе лошади, кусающая и па-

88

дающая, это отец, который его накажет за его дурные желания.
Матери в этом анализе мы пока еще не касались.

Совершенно неожиданно и уже, наверно, без участия отца Ганса
начинает занимать «комплекс испражнения», и он обнаруживает
отвращение к предметам, которые напоминают ему действие ки-
шечника. Отец, который здесь идет за Гансом довольно неохотно,
проводит, между прочим, свой анализ в желательном для него на-
правлении и напоминает Гансу про одно переживание в Гмундене,
впечатление от которого скрывается за падающей лошадью. Его
любимый товарищ игр и, быть-может, конкурент у его приятель-
ниц, Фриц, во время игры в лошадки споткнулся о камень, упал,
а из раненой ноги у него пошла кровь. Переживание с упавшей
лошадью от омнибуса вызвало воспоминание об этом несчастном
случае. Любопытно, что Ганс, который в это время был занят дру-
гими вещами, сначала отрицает падение Фрица (которое устана-
вливает связь) и признает его только в более поздней стадии ана-
лиза. Но для нас очень интересно отметить, каким образом пре-
вращение либидо в страх проецируется на главный объект фобии –
лошадь. Лошади были для Ганса самыми интересными большими
животными, игра в лошадки – самой любимой игрой с его товари-
щами – детьми. Предположение, что отец первый изображал для него
лошадь, подтверждается отцом, и, таким образом, при несчастном
случае в Гмундене Фриц мог быть замещен отцом. После насту-
пившей волны вытеснения он должен был уже испытывать страх
перед лошадьми, с которыми до этого у него было связано столько
удовольствий.

Но мы уже сказали, что этим последним важным разъяснением
о действительности повода болезни мы обязаны вмешательству отца.
Ганс остается при своих фекальных интересах, и мы в конце кон-
цов должны за ним следовать. Мы узнаем, что он уже обыкновенно
навязывался матери с просьбой сопровождать ее в клозет, и что
он то же предлагал заместительнице матери – своей приятельнице
Берте, пока это не стало известным и не было запрещено. Удо-
вольствие, испытываемое при наблюдении за известными опера-
циями у любимого лица, соответствует также «сплетению влече-
ния», пример которого мы уже заметили у Ганса. Наконец, и отец
идет на эту фекальную символику и признает аналогию между тя-
жело нагруженным возом и обремененным каловыми массами живо-
том, между тем, как выезжает из ворот воз, и тем, как выделяется
кал из живота, и т. п.

89

Но позиция Ганса в анализе сравнительно с прежними стадиями
существенно изменилась. В то время как раньше отец мог всегда
сказать ему наперед, что будет потом, и Ганс, следуя указаниям,
плелся за ним, теперь, наоборот, Ганс уверенно спешит вперед, и
отец должен прилагать усилия, чтобы поспевать за ним. Ганс, как
бы самостоятельно, приводит новую фантазию: слесарь или водо-
проводчик отвинтил ванну, в которой находится Ганс, и своим
большим буравом толкнул его в живот. С этого момента уже наше
понимание с трудом поспевает за материалом. Только позже нам
удается догадаться, что это есть искаженная страхом переработка
фантазии оплодотворения. Большая ванна, в которой
Ганс сидит в воде, это –
живот матери; «бурав», который уже отцу
напомнил большой penis, упоминается как способ оплодотворения.
Конечно, это звучит довольно курьезно, если мы истолкуем фанта-
зию так: «Твоим большим penis’ом ты меня «пробуравил» (привел
к появлению на свет) и всадил меня в чрево матери». Но пока
фантазия остается неистолкованною и служит Гансу только связью
для продолжения его сообщений.

Перед купаньем в большой ванне Ганс обнаруживает страх,
который тоже оказывается сложным. Одна часть его пока усколь-
зает от нас, другая вскоре выясняется отношением его к купанию
маленькой сестры. Ганс соглашается с тем, что у него есть жела-
ние, чтобы мать во время купания сестренки уронила ее, и чтобы
та умерла; его собственный страх при купании был страхом пе-
ред возмездием за это злое желание, перед наказанием, которое
будет состоять в том, что так и с ним поступят. Тут он оставляет
тему экскрементов и непосредственно переходит к теме о сестренке.
Но мы можем подозревать, что означает этот переход. Ничего дру-
гого, как то, что маленькая Анна сама «Lumpf», что все дети
«Lumpf’ы» и рождаются наподобие дефекации. Теперь мы пони-
маем, что все виды возов только возы для аистиных ящиков и
представляют для него интерес только, как символическое замеще-
ние беременности, и что падение ломовой или тяжело нагруженной
лошади может означать только разрешение от беременности. Таким
образом, падающая лошадь означала не только умирающего отца,
но также и рожающую мать.

И тут Ганс подносит сюрприз, к которому мы на самом деле
не были подготовлены. Уже когда ему было 31/2 года, он обратил
внимание на беременность матери, закончившуюся рождением се-
стренки, и он конструировал для себя –
во всяком случае после

90

родов – истинное положение вещей, никому не открывая этого и,
быть может, не будучи в состоянии сделать это. Тогда можно было
только наблюдать, что непосредственно после родов он скептически
относился ко всем признакам, которые должны были указывать на
присутствие аиста. Но то, что он в бессознательной
части своей психики и противоположно своим офи-
циальным заявлениям знал, откуда пришло дитя, и
где оно раньше находилось, подтверждается этим анализом
вне всякого сомнения; быть-
может, это даже самая неопровержимая
часть анализа.

Доказательством этому служит упорно державшаяся и украшен-
ная столькими деталями фантазия о том, что Анна уже летом, до
ее рождения, находилась с ними в Гмундене, что она туда переез-
жала и что она тогда была способна к большему, чем через год
после ее рождения. Дерзость, с которой Ганс преподносит эту фан-
тазию, бесчисленные лживые вымыслы, которые он в нее вплетает,
не совсем лишены права; все это должно служить местью отцу, на
которого он сердится за то, что тот вводил его в заблуждение
сказкой об аисте. Как будто он хотел сказать: если ты мог меня
считать столь глупым, чтобы я поверил в аиста, который принес
Анну, тогда я могу и от тебя требовать, чтобы ты мои выдумки
принял за истину. В довольно прозрачном соотношении с этим ак-
том мести маленького исследователя находится фантазия о том,
как он дразнит и бьет лошадей. И эта фантазия тоже связана с
двух сторон; с одной – она опирается на дерзости, которые он
только-что наносил отцу, а с другой стороны она вновь обнаружи-
вает неясные садистические желания по отношению к матери, ко-
торые вначале, когда мы еще их не понимали, проявлялись в фан-
тазиях о преступных поступках. Он и сознательно признает весьма
приятным бить маму.

Теперь нам уже нечего ожидать многих загадок. Неясная фан-
тазия об опоздании поезда кажется предшественницей последую-
щего помещения отца у бабушки в Лайнце, так как в этой фан-
тазии дело идет о путешествии в Лайнц, и бабушка участвует в
ней. Другая фантазия, в которой мальчик дает кондуктору 50.000
флор., чтобы тот позволил ему ехать на дрезине, звучит почти как
план откупить мать у отца, сила которого отчасти в его богатстве.
Затем он признается в желании устранить отца и соглашается с
обоснованием этого желания (потому что отец мешает его интим-
ности с матерью) с такой откровенностью, до какой он до сих пор

91

еще не доходил. Мы не должны удивляться, что одни и те же по
буждения во время анализа выплывают по нескольку раз; дело в
том, что монотонность происходит только от приемов толкования;
для Ганса это не простые повторения, а прогрессирующее разви-
тие от скромного намека до сознательной ясности, свободной от
всяких искажений.

Все, что последует теперь, это — только исходящие от Ганса
подтверждения фактов, несомненных для толкования, благодаря
анализу. В довольно недвусмысленных симптомных поступках, ко-
торые он слегка прикрывает перед прислугой, а не перед отцом,
он показывает, как он представляет себе деторождение; но при бо-
лее внимательном наблюдении мы можем отметить еще кое-что, в
анализе больше не появившееся. Он втыкает в круглое отверстие
резиновой куклы маленький ножичек, принадлежащий матери, и за-
тем дает ему выпасть оттуда, при чем он разрывает ноги кукле,
раздвигая их в стороны. Последовавшее за этим разъяснение ро-
дителей, что дети действительно выростают в чреве матери и вы-
ходят оттуда, как каловые массы при испражнении, оказывается
запоздавшим; оно ему уже ничего нового сказать не может. При
помощи другого, как бы случайно последовавшего симптомного по-
ступка он допускает, что он желал смерти отца; он опрокидывает
лошадь, с которой играл в тот момент, когда отец говорит об этом
желании смерти. На словах он подтверждает, что тяжело нагружен-
ные возы представляют для него беременность матери, а падение
лошади — процесс родов.

Великолепное подтверждение того, что дети — Lumpf’ы, мы ви-
дим в придуманном им для его любимого ребенка имени «Л о д и».
Но оно становится нам известным несколько поздно, так как мы
узнаем, что он давно играет с этим «колбасным» ребенком¹⁾.

Обе заключительные фантазии Ганса, которыми закончилось его
излечение, мы отметили уже раньше. Одна о водопроводчике, ко-
торый ему приделывает новый и, как угадывает отец, большой
«Wiwimacher», является не исключительно повторением прежней
фантазии, в которой фигурировали водопроводчик и ванна. Это —
победная фантазия, которой преодолевается страх перед кастрацией

¹⁾Кажущаяся сначала странной мысль гениального рисовальщика Т. Т.
H e i n e, изображающего на страницах Simplicissimus’а, как ребенок мясника по-
падает в колбасную машину, как родители оплакивают его в виде сосиски, как
его отпевают и как он возносится на небо, благодаря эпизоду о L o d i находит
свое объяснение в инфантильных фантазиях.

92

Вторая фантазия, подтверждающая желание быть женатым на
матери и иметь с ней много детей, не исчерпывает одного только
содержания тех бессознательных комплексов, которые пробудились
при виде падающей лошади и вызвали вспышку страха. Цель ее
в исправлении всего того, что было совершенно неприемлемо в тех
мыслях; вместо того, чтобы умертвить отца, он делает его безвред-
ным женитьбой на бабушке. С этой фантазией вполне правильно
заканчивается болезнь и анализ.

Во время хода анализа определенного случая болезни нельзя
получить наглядного впечатления о структуре и развитии невроза.
Это дело синтетической работы, которую нужно предпринять потом.
Если мы произведем этот синтез для фобии нашего маленького
Ганса, то мы начнем с его конституции, с его преобладающих
сексуальных желаний и его переживаний до рождения сестры, о
чем мы говорили на первых страницах этой статьи.

Появление на свет этой сестры принесло для него много та-
кого, что с этого момента больше не оставляло его в покое. Пре-
жде всего частица лишения: вначале временная разлука с матерью,
а позже длительное уменьшение ее заботливости и внимания, ко-
торые он должен был делить с сестрой. Во-вторых, все то, что
на его глазах мать проделывала с его сестренкой, пробудило в нем
вновь его переживания, связанные с чувством наслаждения из того
периода, когда он был грудным младенцем. Оба эти влияния уси-
лили в нем его эротические потребности, вследствие чего он на-
чал чувствовать необходимость удовлетворения. Ущерб, который
ему принесла сестра, он компенсировал себе фантазией, что у него
самого есть дети. Пока он в Гмундене на самом деле мог играть
с этими детьми, его нежность находила себе достаточное отвлече-
ние. Но по возвращении в Вену, опять одинокий, он направил все
свои требования на мать и претерпел опять лишение, когда его
в возрасте 4 лет удалили из спальни родителей. Его повышенная
эротическая возбудимость обнаружилась в фантазиях, в которых
вызывались, чтобы разделить его одиночество, его летние това-
рищи, и в правильных автоэротических удовлетворениях при по-
мощи мастурбаторного раздражения полового органа.

В-третьих, рождение его сестры дало толчок для мысли-
тельной работы, которой, с одной стороны, нельзя было разре-
шить, и которая, с другой стороны, впутывала его в конфликты
чувств.

93

Пред ним предстала большая загадка, откуда появляются дети;
быть-может, первая проблема, разрешение которой начинает бес-
покоить духовные силы ребенка, и которая в намеленном виде
воспроизведена, вероятно, в загадке фиванского сфинкса. Предло-
женное Гансу объяснение, что аист принес Анну, он отклонил.
Все-таки он заметил, что у матери за несколько месяцев до ро-
ждения девочки сделался большой живот, что она потом лежала
в постели, во время рождения девочки стонала и затем встала по-
худевшей. Таким образом, он пришел к заключению, что Анна на-
ходилась в животе матери и затем вылезла из него как «Lumpf».
Этот процесс рождения в его представлении был связан с удоволь-
ствием, так как он опирался на прежние собственные ощущения
удовольствия при акте дефекации, и поэтому с удвоенной мотиви-
ровкой мог желать иметь детей, чтобы их с удовольствием рожать,
а потом (на ряду с удовольствием от компенсации) ухаживать за
ними. Во всем этом не лежало ничего, что могло его привести
к сомнению или к конфликту.

Но тут было еще кое-что, нарушавшее его покой. Отец должен
был иметь отношение к рождению маленькой Анны, так как он
утверждал, что как Анна, так и он, Ганс, – его дети. Но, наверно,
это не отец принес их на свет, а мама. Этот отец стоял у него
поперек дороги к маме. В присутствии отца он не мог спать у
матери, а когда мать хотела брать Ганса в постель, отец подымал
крик. Гансу пришлось испытать, как это хорошо, когда отец
находится в отсутствии, и желание устранить отца было вполне
естественным. Затем эта враждебность получила подкрепление.
Отец рассказал ему ложь про аиста и этим сделал для него
невозможным просить разъяснения по поводу этих вещей. Он
не только мешал ему лежать у мамы в постели, а скрывал от него
знание, к которому стремился Ганс. Отец наносил ему ущерб
в обоих направлениях, и все это, очевидно, к своей выгоде.

Первый, сначала неразрешимый, душевный конфликт создало
то обстоятельство, что того же самого отца, которого он должен
был ненавидеть как конкурента, он раньше любил и должен был
любить дальше, потому что тот для него был первым образцом,
товарищем, а в первые годы и нянькой. С развитием Ганса лю-
бовь должна была одержать верх и подавить ненависть в то самое
время, когда эта ненависть поддерживалась любовью к матери.

Но отец не только знал, откуда приходят дети, он сам в этом
принимал участие, что Ганс не совсем ясно мог подозревать.

94

Что то здесь должен был делать Wiwimacher, возбуждение которого
сопровождало все эти мысли, и, вероятно, большой Wiwimacher,
больший, чем Ганс находил у себя. Если следовать указаниям
ощущений, которые тут появлялись, то здесь должно было иметь
место насилие над мамой, разбивание, открывание, внедрение
в закрытое пространство, импульсы, которые Ганс чувствовал и
в себе. Но хотя он находился уже на пути, чтобы на основании
своих ощущений в penis’e постулировать vaginam, он все-
таки не мог разрешить этой загадки, так как у него не было знаний того,
что необходимо Wiwimacher’у. И, наоборот, разрешению препят-
ствовала уверенность в том, что у мамы такой же «Wiwimacher»,
как и у него. Попытка решения вопроса о том, что нужно было
предпринять с матерью, чтобы у нее появились дети, затерялась
в области бессознательного. И без применения остались оба ак-
тивных импульса – враждебный против отца и садистически лю-
бовный по отношению к матери, первый вследствие существующей
наряду с ненавистью любви, второй – вследствие беспомощности,
вытекающей из инфантильных сексуальных теорий.

Только в таком виде, опираясь на результаты анализа, я мог
конструировать бессознательные комплексы и стремления, вытес-
нение и воскрешение которых вызвало у маленького Ганса фобию.
Я знаю, что тут слишком много приписывается мыслительным спо-
собностям мальчика в возрасте 4 – 5 лет, но я руковожусь только
тем, что мы узнали, и не поддаюсь влиянию предвзятостей, вытека-
ющих из нашего незнания. Быть-может, можно было использовать
страх перед топаньем ногами лошади, чтобы выполнить несколько
пустых мест в нашем процессе толкования. Даже сам Ганс гово-
рил, что это напоминает ему его топание ногами, когда его за-
ставляют прервать игру, чтобы пойти в клозет; таким образом,
этот элемент невроза становится в связь с проблемой, охотно ли или
с принуждением получает мама детей; но у меня не получается
впечатления, что этим вполне разъясняется значение «топанья
ногами». Моего предположения, что у Ганса пробудилось воспоми-
нание о половом сношении родителей, замеченном им в спальне,
отец подтвердить не мог. Итак, удовлетворимся тем, что мы узнали.

Благодаря какому влиянию в описанной ситуации появилось у
Ганса превращение страстного желания в страх, с какого конца
имело место вытеснение, – сказать трудно, и это можно решить
только после сравнения со многими подобными анализами. Вызвала
ли вспышку интеллектуальная недостаточность ребенка разрешить

95

трудную загадку деторождения и использовать развившиеся при
приближении к разрешению агрессивные импульсы; или недоста-
точность соматическая, невыносливость его конституции к пра-
вильно проделывавшемуся мастурбаторному удовлетворению; или
самая продолжительность сексуального возбуждения в столь высо-
кой интенсивности должна была повести к перевороту, — все это я
оставляю под вопросом, пока дальнейший опыт не придет нам на
помощь.

Приписать случайному поводу слишком много влияния на по-
явление заболевания запрещают условия времени, так как намеки
на страх наблюдались у Ганса задолго до того, как он присут-
ствовал на улице при падении лошади.

Но во всяком случае невроз непосредственно опирается на это
случайное переживание и сохраняет его следы, возводя лошадь
в объект страха. Само по себе это впечатление не имеет «силы
травмы»; только прежнее значение лошади, как предмета особой
любви и интереса, и ассоциация с более подходящим для роли
травмы переживанием в Гмундене, когда во время игры в ло-
шадки упал Фриц, а затем уже легкий путь ассоциации от Фрица
к отцу придали этому случайно наблюдавшемуся несчастию столь
большую действительную силу. Да, вероятно, и этих отношений
оказалось бы мало, если бы, благодаря гибкости и многосторон-
ности ассоциационных связей, то же впечатление не оказалось
способным затронуть другой комплекс, затаившийся у Ганса в сфере
бессознательного, — роды беременной матери. С этого времени был
открыт путь к возвращению вытесненного, и по этому пути пато-
генный материал был переработан (транспониро-
ван) на комплексе лошади, и все сопутствующие
аффекты оказались превращенными в страх.

Весьма интересно, что идейному содержанию фобии пришлось
еще подвергнуться искажению и дополнению прежде, чем оно до-
шло до сознания. Первая формулировка страха, высказанная Ган-
сом: «лошадь укусит меня»; она обусловлена другой сценой в Гмун-
дене, которая, с одной стороны, имеет отношение к враждебным
желаниям, направленным на отца, с другой — напоминает предо-
стережение по поводу онанизма. Здесь проявилось также отвлека-
ющее влияние, которое, вероятно, исходило от родителей; я не
уверен, что сообщения о Гансе тогда записывались достаточно
тщательно, чтобы решиться сказать, дал ли он эту формулировку
для своего страха до или только после предупреждения ма-
 

96

тери по поводу мастурбации. В противоположность приведенной
истории болезни я склонен предположить последнее. В остальном
довольно ясно, что враждебный комплекс по отношению к отцу по-
всюду скрывает похотливый комплекс по отношению к матери;
точно так же, как и в анализе, он первым открывается и разре-
шается.

В других случаях болезни нашлось бы больше данных, чтобы
говорить о структуре невроза, его развитии и распространении,
но история болезни нашего маленького Ганса слишком коротка,
она вскоре же после начала сменяется историей лечения. Когда
фобия в продолжение лечения казалась дальше развивающейся,
привлекала к себе новые объекты и новые условия, лечивший
Ганса отец оказывался, конечно, достаточно благоразумным, чтобы
видеть в этом только проявление уже готового, а не продукцию
нового, в котором можно было бы винить лечение. На такое пони-
мание в других случаях лечения не всегда можно рассчитывать.

Прежде, чем закончить этот синтез, я должен принять в сооб-
ражение еще другую точку зрения, при которой мы очутимся по-
среди трудностей понимания невротических состояний. Мы видим,
как нашего маленького пациента охватывает волна вытеснения,
которое касается преимущественно его преобладающих сексуальных
компонентов¹⁾. Он признается в онанизме, с отвращением отвер-
гает от себя все то, что напоминает экскременты и операции,
связанные с действием кишечника. Но это не те компоненты, которые
затронуты поводом к заболеванию (падение лошади) и которые
дают материал для симптомов, содержание фобии.

Таким образом, здесь есть повод установить принципиальное
различие. Вероятно, можно достигнуть более глубокого понимания
случая болезни, если обратиться к тем другим компонентам, ко-
торые удовлетворяют обоим вышеприведенным условиям. У Ганса
это – стремления, которые уже раньше были подавлены и которые,
насколько мы знаем, никогда не могли проявиться незаторможен-
ными: враждебно ревнивые чувства к отцу и садистические, соот-
ветствующие предчувствию coitus’а, влечения к матери. В этих ран-
них подавлениях находится, быть-может, предрасположение для позже
появившейся болезни. Эти агрессивные наклонности не нашли у

¹⁾Отец наблюдал даже, что одновременно с этим вытеснением у ребенка
наступает в известной мере сублимирование. Вместе с наступлением боязливости
он проявляет повышенный интерес к музыке и развивает унаследованное музы-
кальное дарование.

97

Ганса никакого выхода, и как только они в период лишения и
повышенного сексуального возбуждения стремились проявиться
с большей силой, вспыхнула борьба, которую мы называем «фо-
бией». Во время ее проникает в сознание, как содержание фобии,
часть вытесненных представлений, искаженных и переработанных
на другой комплекс; но несомненно, что это – жалкий успех. По-
беда остается за вытеснением, которое при этом случае за-
хватывает и другие компоненты. Но это ничего не из-
меняет в том, что сущность болезненного состояния остается безу-
словно связанной с природой компонентов влечения, подлежащих
удалению. Цель и содержание фобии – это далеко идущее ограни-
чение свободы движения и, таким образом, мощная реакция про-
тив неясных двигательных импульсов, которые особенно стремятся
направиться на мать. Лошадь для нашего мальчика всегда была
образцом удовольствия от движения («я молодая лошадь», говорит
Ганс, прыгая), но так как удовольствие от движения заключает
в себе импульс coitus’a, то это удовольствие невроз ограничивает,
а лошадь возводится в символ ужаса. Кажется, что вытесненным
влечениям в неврозе ничего больше не остается, как честь доста-
влять в сознание поводы для страха. Но как бы ни была отчетливо
выраженной победа сексуального отклонения в фобии, все-
таки компромиссная природа болезни не допускает, чтобы вытесненное
могло достичь чего-либо другого. Фобия перед лошадью – все-
таки препятствие выйти на улицу и может служить средством остаться
дома у любимой матери. Здесь победила его нежность к матери;
любящий цепляется вследствие своей фобии за любимый объект,
но он, конечно, заботится и о том, чтобы не испытать опасности.
В этих обоих влияниях обнаруживается настоящая природа не-
вротического заболевания.

Недавно А. Адлер в богатой идеями работе, из которой я взял
термин «сплетение влечения», писал, что страх происходит от по-
давления так называемого «агрессивного влечения», и в обшир-
ном синтезе он приписал этому влечению главную роль «в жизни
и в неврозе». Если бы мы, в конце концов, были склонны при-
знать, что в нашем случае фобии страх объясняется вытеснением
агрессивных склонностей, враждебной – к отцу и садистической –
к матери, то мы имели бы блестящее подтверждение взглядов
Адлера. И все-таки я с этим не могу согласиться, так как это ве-
дет к вносящим заблуждение обобщениям. Я не могу решиться
признать особое агрессивное влечение на ряду и на одинаковых

3. Фрейд. Психоанализ детских неврозов.

98

правах с известными нам влечениями самосохранения и сексуаль-
ным. Мне кажется, что Адлер неправильно считает особенным
влечением общий и непременный характер всякого влечения и именно
то «влекущее», побуждающее в них, что мы могли бы описать как
способность давать толчок двигательной сфере. Из всех влечений
не осталось бы ничего, кроме отношения к цели, после того, как
мы отняли бы от них отношение к средствам для достижения этой
цели, «агрессивное влечение». Несмотря на всю неуверенность и
неясность нашего учения о влечениях, я все-таки пока держался
бы привычных воззрений, которые признают за каждым влечением
свою собственную возможность сделаться агрессивным и без того,
чтобы быть направленным на объект. И в обоих влечениях, до-
стигших вытеснения у Ганса, я признал бы давно известные ком-
поненты сексуального либидо.

III.

Прежде, чем я приступлю к своим кратким замечаниям по по-
воду того, что можно извлечь ценного из фобии маленького Ганса
для жизни и воспитания детей, я должен ответить на возражение,
что Ганс – невротик, отягченный наследственностью дегенерат и
ненормальный ребенок сравнительно с другими детьми. Мне уже
заранее досадно думать, как сторонники существования «нормаль-
ного человека» будут третировать нашего маленького бедного
Ганса, после того как узнают, что у него, действительно, можно
отметить наследственное отягощение.

Я в свое время пришел на помощь его прекрасной матери,
которая в своем конфликте девичьего периода заболела неврозом,
и это даже было началом моего сближения с его родителями. Но
я позволю себе лишь с большой робостью привести кое-что в его
защиту.

Прежде всего, Ганс совсем не то, что после строгого наблюде-
ния можно было бы назвать дегенеративным, наследственно обре-
ченным на нервозность ребенком. Наоборот, это скорее физически
хорошо развитой, веселый, любезный, с живым умом мальчишка,
который может вызвать радость не только у отца. Конечно, не
подлежит сомнению его скороспелое половое развитие, но для пра-
вильного суждения у нас нет достаточно сравнительного мате-
риала. Так, например, из одного массового исследования, произ-
веденного в Америке, я мог видеть, что подобный же ранний вы-
бор объекта и любовные ощущения у мальчиков вовсе не так

99

редки; а так как то же известно и из истории дет-
лей, то я склонен был бы думать, что сексуальная скороспелость
является редко отсутствующим коррелатом интеллектуального раз-
вития, и поэтому она встречается у одаренных детей чаще, чем
этого можно было ожидать.

Открыто сознаваясь в моем неравнодушии к маленькому Гансу,
я должен заявить, что он не единственный ребенок, который в
периоде детства был одержим фобиями. Известно, что эти заболе-
вания необыкновенно часты, и даже у таких детей, воспитание ко-
торых в смысле строгости не оставляет желать ничего большего.
Такие дети позже или делаются невротиками, или остаются здоро-
выми. Их фобии заглушаются криками в детской, потому что для
лечения они недоступны и, наверно, весьма неудобны. В течение
месяцев или лет эти фобии ослабевают и кажутся излеченными;
какие психические изменения обусловливает подобное излечение,
какие связаны с ними изменения характера, об этом никто не
узнает. И когда приступаешь к психоанализу взрослого невротика,
у которого болезнь, предположим, обнаружилась только в годы
зрелости, то каждый раз узнаешь, что его невроз связан с таким
детским страхом и представляет только его продолжение, и что
непрерывная, а в то же время ничем не нарушаемая психическая
работа, начинаясь с детских конфликтов, продолжается и дальше
в жизни, независимо от того, отличался ли первый симптом по-
стоянством или исчезал под давлением обстоятельств. Таким обра-
зом, я думаю, что наш Ганс был болен не сильнее, чем многие
другие дети, на которых не налагают клейма дегенерата; но так
как его воспитывали возможно бережно, без запугиваний и с
возможно малым принуждением, то и его страх проявился более
открыто. У этого страха не было мотивов нечистой совести и
страха перед наказанием, которые, наверное, обыкновенно оказы-
вают влияние на его уменьшение. Я склонен думать, что мы об-
ращаем слишком много внимания на симптомы и мало заботимся
о том, откуда они происходят. Ведь в деле воспитания детей мы
ничего больше не желаем, как покоя, не желаем переживать ни-
каких трудностей, коротко сказать, мы культивируем послушного
ребенка и слишком мало обращаем внимания, полезен ли для него
такой ход развития. Итак, я могу предположить, что продуциро-
вание фобии Гансом было для него целительным, ¹⁾ потому, что
оно направило внимание родителей на неизбежные трудности, ко-
торые ребенку при современном культурном воспитании приносит

100

преодоление прирожденных компонентов влечения, 2) потому, что
его болезнь повлекла за собой подачу помощи отцом. Быть-
может, у него даже есть преимущество перед другими детьми, что он
больше не носит в себе того ядра вытесненных комплексов, ко-
торое в дальнейшей жизни всякий раз должно иметь какое-нибудь
значение. Оно, наверно, приносит с собой в известной мере не-
правильности в развитии характера, если не предрасположение к
будущему неврозу. Я склонен так думать, но не знаю, согласятся
ли со мной и другие, не знаю также, подтвердит ли все это опыт.

Но должен спросить, чем повредили Гансу выведенные на свет
комплексы, которые не только вытесняются детьми, но которых
боятся и родители? Разве мальчик начал серьезно относиться к
своим претензиям на мать, или место дурных намерений по отно-
шению к отцу заняли поступки? Этого, наверно, боялись бы все
те, которые не могут оценить сущность психоанализа и думают,
что можно усилить дурные побуждения, если сделать их сознатель-
ными. Эти мудрецы только тогда поступают последовательно, когда
они всячески убеждают не заниматься всеми теми дурными ве-
щами, которые кроются за неврозом. Во всяком случае, они при
этом забывают, что они врачи, и у них обнаруживается фаталь-
ное сходство с шекспировским Dog berry в «Много шуму из пу-
стяков», который тоже дает страже совет держаться вдали от вся-
кого общения с попавшимися ворами и разбойниками. Подобный
сброд вовсе не компания для честных людей! ¹⁾

Наоборот, единственные последствия анализа – это то, что
Ганс выздоравливает, не боится больше лошадей и начинает от-
носиться к отцу более по-товарищески, о чем последний сообщает
с усмешкой. Но все, что отец теряет в уважении, он выигрывает
в доверии. «Я думал, что ты знаешь все, потому что ты знал это
о лошади». Благодаря анализу, успех вытеснения не ослабляется,
влечения, которые были в свое время подавлены, остаются подавлен-
ными. Но успех получается другим путем, так как анализ заменяет
автоматический и эксцессивный процесс вытеснения полным и целе-
сообразным преодолением при помощи высших духовных инстанций.

¹⁾Я не могу удержаться, чтобы не задать вопроса, откуда противники моих
взглядов получают свои, повидимому, обширные знания насчет того, играют ли
роль вытесненные сексуальные влечения (и какие из них) в этиологии неврозов.
Если они закрывают рот пациенту, как только тот начинает говорить про свои
комплексы и их производные. Единственное знание, которое остается для них
доступным, – это сообщения мои и моих последователей.

101

Одним словом, он заменяет вытеснение осуждением.

Нам кажется, что анализ дает давно ожидаемое доказательство
того, что сознание носит биологическую функцию, и с его высту-
плением связаны значительные преимущества.

Если бы я мог сам все устроить по своему, я решился бы дать
мальчику еще одно разъяснение, которого родители не сделали.
Я подтвердил бы его импульсивные предчувствия, рассказавши ему
о существовании vaginae und coitus’a, и таким образом еще больше
уменьшил неразрешенный остаток и положил бы конец его стре-
млению к задаванию вопросов. Я убежден, что вследствие этих
разъяснений не пострадала бы ни его любовь к матери, ни его
детский характер, и он понял бы, что с занятиями этими важными,
даже импозантными вопросами нужно подождать, пока не испол-
нится его желание стать большим. Но педагогический экспери-
мент не был доведен так далеко.

Что между «нервными» и «нормальными» детьми и взрослыми
нельзя провести резкой границы, что «болезнь» – это чисто прак-
тическое суммарное понятие, что предрасположение и переживание
должны встретиться, чтобы переступить порог достижения этой сум-
мации, что вследствие этого то и дело многие индивидуумы пере-
ходят из класса здоровых в разряд нервно-больных, а гораздо
меньшее число людей проделывает обратный путь от болезни к здо-
ровью, – все это вещи, о которых уже столько людей говорило и
столько поддерживало, что я со своими утверждениями, наверное,
окажусь не одиноким. Что воспитание ребенка может оказать мощ-
ное влияние в пользу или во вред предрасположению-
к болезни
при этом процессе суммации, считается по меньшей мере весьма
вероятным. Но чего надо добиваться при воспитании и где надо
в него вмешаться, до сих пор остается под вопросом.

До сих пор воспитание всегда ставило себе задачей обуздыва-
ние или часто настоящее подавление влечений; успех получался
далеко не удовлетворительный, а там, где он имелся, то – к вы-
годе небольшого числа избранных, для которых такого подавления
и не требовалось. Никто также не спрашивал себя, каким путем
и какими жертвами достигается подавление неудобных влечений.
Но попробуем эту задачу заменить другой, а именно – сделать ин-
дивидуума при наименьших потерях в его активности пригодным
для культурной социальной жизни. Тогда нужно принять во вни-
мание все разъяснения, полученные от психоанализа, по поводу
происхождения патогенных комплексов и ядра всякой нервозности,

102

и воспитатель найдет уже в этом неоценимые указания, как дер-
жать себя по отношению к ребенку. Какие практические выводы
можно отсюда извлечь, и насколько наш опыт может оправдать
проведение этих выводов в нашу жизнь при современных социаль-
ных отношениях, я предоставляю другим для испытания и раз-
решения.

Я не могу расстаться с фобией нашего маленького пациента,
не высказавши предположения, которое делает для меня этот ана-
лиз, приведший к излечению, особенно ценным. Строго говоря, из
этого анализа я не узнал ничего нового, ничего такого, чего я
уже раньше, быть-может, в менее отчетливой и непосредственной
форме, не мог угадать у других взрослых. Неврозы этих других
больных каждый раз можно свести на такие же инфантильные
комплексы, которые открывались за фобией Ганса. Поэтому я хотел
бы считать этот детский невроз типичным и образцовым, как если
бы ничто не мешало приписывать разнообразие невротических
явлений вытеснения и богатство патогенного материала происхо-
ждению от очень немногих процессов в одних и тех же комплексах
представлений.