12

что далек от того, чтобы судить о том большом куль-
турном эксперименте, который теперь производится в
обширной стране между Европой и Азией. У меня нет
ни компетенции, ни способности судить об его выпол-
нимости, проверить целесообразность применяемых ме-
тодов или измерить глубину неизбежной пропасти
между целью и выполнением. То, что там подготовляет-
ся, еще не созрело и не подлежит обсуждению, тогда
как наша давно установившаяся культура, наоборот,
предоставляет богатый материал для обсуждения.

II

Мы незаметно перешагнули из экономики в область
психики. Вначале у нас было искушение искать сущ-
ность культуры в имеющихся благах и в институтах
для их распределения. Вместе с пониманием того факта,
что всякая культура зиждется на принуждении к труду
и на отказе от влечений и потому неизбежно вызывает
оппозицию у тех, кому предъявляются эти требования,
стало ясно, что ни самые блага, ни средства к их добы-
ванию и установления для их распределения не могут
быть самым существенным или единственно существен-
ным в культуре. Им угрожает мятеж и инстинкт разру-
шения, свойственный участникам данной культуры. На-
ряду с благами выступают на сцену средства к защите
культуры, средства принуждения и другие средства,
которые должны дать возможность примирить людей
с культурой и вознаградить их за принесенные ими жер-
твы. Эти средства можно назвать духовным достоянием
культуры.

В интересах однообразия терминологии назовем тот
факт, что влечение не может получить удовлетворения,
отказом: институты, закрепляющие этот отказ,–запре-
том, а состояние, вызываемое запретом,–лишением.
Следующий за тем шаг заключается в том, чтобы про-
вести различие между лишениями, распространяющи-
мися на всех, и теми, которые относятся не ко всем
людям, а только к отдельным группам, классам и даже
к отдельным лицам. Первая из этих категорий самая
древняя: с появлением запретов (заповедей) начался

13

отход человека от его животного, первобытного состоя-
ния, неизвестно сколько тысяч лет тому назад. К на-
шему удивлению мы обнаружили, что эти запреты все
еще продолжают действовать и до сих пор еще и со-
ставляют ядро враждебного отношения к культуре. Вле-
чения и желания, изнывающие под игом этих запретов,
рождаются заново с каждым ребенком; существует
класс людей, невротики, которые уже на эти лишения
реагируют антисоциально. Таковы влечения: инцест
(кровосмешение), каннибализм (людоедство) и жажда
убийства. Несколько странным кажется сопоставление
влечений, единодушно осуждаемых, с теми, поддержка
которых или, наоборот, отказ от которых так живо
отстаивается в нашей культуре, однако психологически
для такого сопоставления у нас имеется достаточное
основание. Культурная среда по отношению к этим древ-
нейшим влечениям ведет себя далеко не одинаково,
один только каннибализм кажется осужден всеми и для
умов, не настроенных аналитически, совершенно уже
преодолен, но силу желания инцеста мы можем еще
угадывать за запретами, а убийство при известных усло-
виях до сих пор практикуется и даже предусмотрено
нашей культурой. Возможно, что нам еще предстоит
такое развитие культуры, когда другие, в настоящее
время еще вполне допустимые удовлетворения желаний
будут казаться такими же неприемлемыми, как для нас
теперь каннибализм.

Уже при этих древнейших отказах от влечений обна-
руживается психологический фактор, который сохраняет
значение и для дальнейших отказов. Неправильно ду-
мать, будто человеческая душа с древнейших времен
не проделала никакого развития и в противовес успе-
хам науки и техники осталась такой же, как и на
заре исторической эры. Мы можем указать на один
из фактов подобного прогресса психики. Наше развитие
пошло по такому пути, что внешнее принуждение мало-
помалу сделалось внутренним: особая психическая ин-
станция, «сверх-я» человека, взяла его под свои за-
преты¹⁾. Каждый ребенок обнаруживает перед нами та-
кие же влечения, как и первобытный человек, и про-
ходит тот же путь развития, чтобы их преодолеть.

¹⁾См. «Психология масс и анализ человеческого «я»», Москва 1925 г.,
пер. Я. Когана; «Я и оно», пер. Полянского, Ленинград 1924 г.

14

кое превращение, и только благодаря этому превраще-
нию он становится моральным и социальным. Это окреп-
шее «сверх-я»–чрезвычайно ценное психологическое
приобретение культуры. Лица, прошедшие этот рост,
из противников культуры становятся ее носителями.
Чем больше таких людей в культурной среде, тем
устойчивее эта культура, тем скорей она может обой-
тись без внешних мер принуждения. Степень же превра-
щения этих мер во внутренние запреты для отдельных
запретов влечения весьма различна. Для упомянутых
древнейших требований культуры,–оставляя в стороне
нежелательное исключение в лице невротиков,–выше-
указанное превращение уже достигнуто в значительной
степени. Однако это отношение меняется, если обратить-
ся к другим требованиям влечений. Тогда приходится с
удивлением и тревогой отметить, что подавляющее
число лиц подчиняется соответственным культурным за-
претам только под давлением внешнего принуждения,
да и то лишь постольку, поскольку последнее может
проявить свою силу и представляет угрозу. Это отно-
сится и к так называемым моральным культурным тре-
бованиям, обязательным в одинаковой мере для всех.
Сюда относится почти все, что приходится слышать
о моральной неустойчивости людей. Бесконечное мно-
жество культурных людей, которые отшатнулись бы
от факта убийства или инцеста, не отказываются от
удовлетворения своей жадности, агрессивности, своих
сексуальных желаний, не упускают случая, чтобы повре-
дить другим путем лжи, обмана, клеветы, если только
это пройдет для них безнаказанно, и так, вероятно,
было всегда, в течение бесчисленных веков.

Рассматривая ограничения, которым подверглись
только одни определенные классы общества, можно на-
толкнуться на грубые, слишком хорошо известные
взаимоотношения. Можно ожидать, что эти обойденные
классы будут завидовать привилегиям имущих классов
и сделают все, чтобы избавиться ют своей добавочной
массы лишений. Там, где это недостижимо, устанав-
ливается в пределах данной культуры длительное не-
довольство, которое может привести к опасным воз-
мущениям. Если культура не сумела подняться над тем

15

уровнем, при котором удовлетворение известного числа
участников обусловливается подавлением желаний
остальной части, возможно, большинства,–а ведь так
именно обстоит дело во всех существующих культурах,
– то становится понятным, почему притесненные прояв-
ляют такую сильную враждебность к культуре, существую-
щей благодаря их труду, но дающей им только самую
ничтожную долю своих благ. Нечего ждать внутреннего
культурного запрета от таких угнетенных: они вовсе
не желают признавать запретов и стремятся к разру-
шению не только самой культуры, но, возможно, даже
и предварительных условий ее существования. Враж-
дебность этих классов к культуре до того бросается
в глаза, что за ней проглядели скрытую вражду тех
слоев общества, которые лучше наделены ее благами.
Едва ли нужно говорить, что культура, оставляющая
неудовлетворенными так много участков и даже приво-
дящая к мятежам не может рассчитывать на длительное
существование, да-и не заслуживает его.

Степень превращения предписаний культуры во внут-
ренние отказы или, выражаясь популярно и непсихо-
логически, моральный уровень участников является не
единственным духовным достоянием, применяемым во
внимание при оценке культуры. Рядом с этим стоит ее
богатство идеалами и произведениями искусства, т. е.
теми удовлетворениями, которые они доставляют.

Люди слишком склонны принимать в число духовных
благ культуры ее идеалы, т. е. те ценности, которые
представляют собой высшие и наиболее желательные
ее достижения. На первый взгляд кажется, что эти
идеалы определяют собой работу известной культурной
среды; на самом же деле идеалы формируются по пер-
вым достижениям: получается возможность совместного
действия внутренней одаренности и внешних условий
культуры, причем с этого момента первые достижения
сохраняются и развиваются именно благодаря идеалу.
Удовлетворение, получаемое участниками культуры от
идеала, носит, следовательно, нарцистический характер,
оно останавливается на гордости тех, кому удалось
достичь его. Для своего усовершенствования такое удо-
влетворение нуждается в сравнении с другими культу-
рами.

16

рами, которые обратились к другим достижениям и
развили другие идеалы. В силу этих различий каждая
культура считает, что она вправе низко ценить всякую
иную. Вот почему идеалы культур становятся поводом
к раздорам и к враждебности между различными куль-
турными объединениями, как это яснее всего проявляет-
ся в национальностях.

Нарцистическое удовлетворение культурным идеалом
относится кроме того, к тем силам, которые в преде-
лах данного общества успешно противодействуют враж-
дебному отношению к культуре. Не только привилеги-
рованные классы, пользующиеся благодеяниями куль-
туры, но и классы угнетенные могут участвовать в ней.
Право презирать людей, стоящих за пределами данной
культуры, вознаграждает их за ограничение в собствен-
ном кругу. Хотя они всего-навсего только жалкие, изму-
ченные долгами и военной службой плебеи, но зато
они все-таки римляне и участвуют в том, чтобы гос-
подствовать над другими нациями и предписывать им
свои законы. Однако это отождествление угнетенных
с господствующим классом, который эксплуатирует их,
есть только частный случай их взаимоотношений. Кроме
того угнетенные классы могут быть аффективно свя-
заны с господствующим и, несмотря на враждебность
к ним, все же усматривать в своих господах свой идеал.
Если бы не было таких умиротворяющих по су-
ществу отношений, было бы непонятно, каким образом
могло сохраниться в течение долгого времени столь-
ко различных культур, несмотря на то, что огромная
масса людей с полным основанием относилась к ним
враждебно.

Совершенно другой характер носит то удовлетворе-
ние, которое дает участникам известной культуры ис-
кусство, хотя, как правило, искусство остается недо-
ступным для масс, занятых изнуряющим трудом и не-
получивших личного воспитания. Как нам давно стало
понятным, искусство представляет собой суррогат удо-
влетворения вместо самых древних, все еще наиболее
болезненно ощущаемых отказов во имя культуры, и
поэтому оно больше всего примиряет людей с жертва-
ми, которые они приносят культуре. С другой стороны,

17

произведения искусства поднимают те чувства общно
сти и тождества, в которых так сильно нуждается всякий
культурный слой, так как оно дает повод к совме-
стному переживанию драгоценных впечатлений; но эти
произведения служат также и нарцистическому удовле-
творению, если они представляют собой достижения
особой культуры и наиболее выразительно напоминают
об ее идеалах.

Мы еще не упомянули о самой, быть может, зна-
чительной части психического инвентаря культуры: это
об ее религиозных представлениях в самом широком
смысле, другими словами, об ее иллюзиях, которые нам
предстоит в дальнейшем установить.

III

В чем же заключается исключительная ценность ре-
лигиозных представлений?

Мы говорим о враждебном отношении к культуре,
которое возникло под ее давлением, и об отказах от
влечений, которых она требует. Представим себе, что
культурные запреты устранены; тогда можно обладать
любой приглянувшейся нам женщиной, можно без даль-
них слов убить соперника, да и вообще всякого, кто
стоит на дороге; можно также отнять у другого часть
его состояния, не спрашивая у него на то разрешения.
Вот было бы хорошо жить, какую непрерывную цепь
удовлетворения представляла бы жизнь! Однако ско-
ро мы наталкиваемся на затруднение. Ведь у каждого
человека имеются те же самые желания, что и у меня,
и он также не станет щадить меня, как и я его.
В сущности благодаря отмене культурных ограничений
только один единственный человек может стать без-
гранично счастливым—это тиран, диктатор, присвоив-
ший себе все средства власти; но и у него окажутся
все основания желать, чтобы остальные соблюдали по-
меньшей мере одну единственную культурную запо-
ведь: не убий.

Однако какая неблагодарность, какая близорукость
стремиться вообще к отмене культуры! То, что в та-
ком случае уцелеет, будет первобытным животным со-