23

Если дети так много сделали для отца, то они хотят
получить награду и быть, по меньшей мере, его един-
ственно любимыми детьми, избранным народом. Гораздо
уже позже набожная Америка претендует на звание
«божьей страны» («God’s own country»), и в одной из
форм, в которой люди преклоняются божеству, это и
сбывается.

Вышеизложенные религиозные представления проде-
лали, конечно, длинный путь развития и были усвоены
различными культурами в разных их фразах. Я вы-
делил лишь одну такую фразу, соответствующую при-
мерно окончательной форме нашей современной, «бе-
лой», христианской культуры. Легко заметить, что не все
части этого целого одинаково хорошо подходят друг к
другу, что не на все неотложные вопросы имеется ответ
и что противоречия повседневного опыта только с боль-
шим трудом находят свое разрешение.

Но каковы бы ни были эти представления–религи-
озные в самом широком смысле,–они оцениваются как
самое драгоценное достояние культуры, как самое вы-
сокое, что она может предоставить своим участникам.
Эти сокровища расцениваются гораздо выше, чем вся-
кий искусства добывания земных сокровищ, снабжение
человечества пищей, предупреждения болезней и пр.
Люди думают, что жизнь станет невыносимой, если
эти представления потеряют свое значение. И вот возни-
кает вопрос, чем являются эти представления в ос-
вещении психологии, откуда идет преклонение перед
ними и, осторожно поставим вопрос,–какова же их
настоящая ценность?

IV

Всякое исследование, которое проводят без возраже-
ний, нечто вроде монолога, становится небезопасным.
Невольно поддаешься искушению и устраняешь мысли,
которые силятся прервать исследование, но вместо
устранения их получается чувство неуверенности, ко-
торое стараются заглушить слишком уж решительными
суждениями.

Я представляю себе противника, с недоверием сле-

24

дящего за мной, и даю ему от времени до времени
возможность высказаться.

Вот что он говорит:

«Вы неоднократно выражаетесь так: культура соз-
дает эти религиозные представления, культура предо-
ставляет их в распоряжение своих участников. Что-то
в этих суждениях звучит странно, я даже не могу
сказать, почему именно. Это звучит совсем не так по-
нятно, как, например, то, что культура создала уста-
новления для распределения заработной платы или
о правах на жену и детей».

– Мне все-таки кажется, что я имею право так
говорить. Я старался показать, что религиозные пред-
ставления выросли из той же потребности, как и все
другие достижения культуры, т. е. из необходимости
защищаться против подавляющего превосходства сил
природы. К этому присоединился и другой мотив-
стремление исправить тягостные для людей несовер-
шенства культуры. Можно весьма метко сказать, что
культура дарит человеку эти религиозные представ-
ления, потому что они преподносятся ему в совершенно
готовом виде, человек не был бы в состоянии сам
их найти. Это наследие многих поколений, во владе-
ние которым он вступает, и он перенимает это насле-
дие как таблицу умножения, как географию и др. Ко-
нечно, здесь имеется и различие, но оно лежит где-
то в другой области и сейчас не подлежит нашему
обсуждению. Что же касается упомянутого вами чув-
ства удивления, то юно происходит оттого, что рели-
гиозные представления обычно преподносятся нам в
виде божественного откровения. Это обстоятельство
является уже частью религиозной системы, которая
совершенно пренебрегает известным нам историческим
развитием этих идей и их отличиями в разное время
и у различных культур.

«Вот еще второй, более важный, по-моему, пункт.
Вы допускаете мысль, что люди олицетворяют при-
роду, исходя из потребности справиться со своей бес-
помощностью и растерянностью перед грозными сила-
ми ее, вступить с ней в определенные отношения и,
наконец, оказывать на нее влияние. Но такая моти-

25

вировка кажется мне излишней. Ведь у примитивного
человека нет выбора, нет другого пути мышления. Ему
кажется вполне естественным, как будто врожденным,
что он проецирует свою сущность во внешний мир.
Все процессы, которые он наблюдает, он рассма-
тривает как появление подобных ему существ. Вот
единственный метод его понимания. И никак нельзя
считать само собой понятным, а скорее крайне
странным совпадением, если бы, предоставляя своим
естественным способностям полную свободу, человеку
удалось удовлетворить одну из основных своих по-
требностей».

— Я вовсе не нахожу это странным. Неужели вы
думаете, что мысль человека не считается с практи-
ческими мотивами, что она представляет собою только
выражение бескорыстной любознательности? Это в выс-
шей степени невероятно. Я скорее думаю, что чело-
век следует инфантильному прообразу даже в том слу-
чае, когда он олицетворяет силы природы. Общение с
лицами в детские годы убедило его в том, что при
известных отношениях к ним он найдет путь, как
влиять на них. Поэтому впоследствии он старается ис-
пользовать в тех же целях и все другое, что ему
встречается. Следовательно, я не спорю с вами по по-
воду формы вашего замечания: действительно, чело-
веку свойственно олицетворять все то, что он хочет
понять, для того, чтобы затем овладеть—таково пси-
хическое овладение как подготовка к физическому,—
но к этому соображению у меня присоединяются еще
мотивы и генезис этой особенности человеческого мыш-
ления.

«И вот еще третье: вы уже когда-
то писали о про-
исхождении религии в нашей книге «Тотем и Табу»¹⁾.
Но там дано совсем другое описание. Все сводится
к отношениям сына к отцу, бог является возвышением
отца, а корень религиозной потребности заключается
в тоске по нем. С тех пор вы как будто открыли
момент человеческой слабости и беспомощности, мо-
мент, которому приписывается громаднейшая роль в

¹⁾«Тотем и Табу», вып. VI Психоаналитической библиотеки.

образовании религии. И вот теперь вы относите за
счет беспомощности все то, что прежде приписывали
отцовскому комплексу. Разъясните мне, пожалуйста, это
отклонение?»

— Охотно, я ждал только вашего приглашения.
Если только это можно назвать отклонением. В «То-
тем и Табу» дано объяснение не происхождения ре-
лигии, а только происхождения тотемизма. Можете ли
вы, с какой угодно знакомой вам точки зрения, объ-
яснить, почему первое воплощение божества-защитни-
ка проявилось в форме животного и почему запре-
щено было убивать и съедать его и в то же время
ежегодно происходило торжественное заклание и при-
общение им? Вот это именно имеет место в тотемизме.
И вряд ли целесообразно спорить о том, можно ли
назвать тотемизм религией. Он тесно связан с позд-
нейшими божественными религиями, и животные—то
темы становятся священными животными богов. И са-
мые первые, но глубоко укоренившиеся моральные
ограничения—запрещение убийства и инцеста—выра-
стают на почве тотемизма. Будете ли вы согласны с
заключениями «Тотем или Табу», или нет, но я все
же надеюсь, что эта книга связывает целый ряд очень
странных разрозненных событий в некоторое крепкое
целое.

Вопрос о том, почему боги-животные не могли на-
долго удовлетворить людей и их заменили боги-люди,
в «Тотем и Табу» едва только затронут, другие же
проблемы образования религии там и вообще не об-
суждаются. Моя работа служит примером строгого вы-
деления той части, какую может дать для решения
религиозной проблемы психоаналитическое наблюдение.
Если же я теперь пытаюсь присоединить что-то не
настолько глубоко скрытое, то вам не следовало упре-
кать меня в противоречии, совершенно так же, как
прежде вы упрекали меня в односторонности. Передо
мной, конечно, стоит задача связать мои прежние мысли
с только что высказанными и указать на связь между
более глубокой и явной мотивировкой, между отцов-
ским комплексом и беспомощностью и потребностью
человека в защите.

26

27

Эти связующие пути не так трудно найти. Они
заключаются в отношениях беспомощного ребенка к
продолжающемуся чувству беспомощности у взрослых,
и таким образом, как и следовало ожидать, психо-
аналитическая мотивировка образования религии ста-
новится инфантильным прибавлением к наглядной ее
мотивировке. Перенесемся в душевный мир малень-
кого ребенка. Вы помните о выборе объекта по типу
подражания, о котором говорит анализ¹⁾. Либидо сле-
дует по пути нарцистических потребностей и прилеп-
ляется к тем объектам, которые гарантируют их удо-
влетворение. Так, удовлетворяющая потребность в пи-
ще–мать–становится первым объектом любви и первой
защитой от всех неопределенных, угрожающих во внеш-
нем мире опасностей, мы можем сказать–первой за-
щитой от страха.

В этой функции мать скоро сменяется более сильным
отцом, и такое положение остается в продолжение всего
детства. Отношения к отцу отличаются, однако, свое-
образной амбивалентностью. Он сам представлял опас-
ность, возможно, по прежнему нашему отношению к
матери. Таким образом его настолько же боятся, на-
сколько им восхищаются. Признаки этой амбивалент-
ности глубоко проникли во все религии, как об этом
говорится в «Тотем и Табу».

Как только подрастающий ребенок начинает чувство-
вать, что ему навсегда суждено быть беспомощным,
что он никогда не сумеет обойтись без защиты посто- ронних, сверхъестественных сил, тогда он придает им
свойства личности отца, он сам создает себе богов,
начинает их бояться, он старается заслужить их рас-
положение, им он вверяет свою защиту.

Таким образом мотив тоски по отцу совпадает с пот-
ребностью в защите от последствий бессилия челове-
ка. Протест против беспомощности, которую не может
не признать взрослый, придает реакции на эту беспо-
мощность, т. е. образование религии, ее характерные
черты. Однако нашей целью не является дальнейшее

¹⁾«Очерки по психологии сексуальности», вып. VIII Психоаналити-
ческой библиотеки, стр. 133.

исследование идеи о боге; мы здесь имеем дело с го
товым сокровищем религиозных представлений, таким,
каким культура передает его каждому человеку в ют
дельности.

V

Вернемся к нити нашего исследова-
довательно, психологическое значение религиозных
представлений и как можно их классифицировать?
Прежде всего не легко ответить на этот вопрос. От
бросим различные формулировки и остановимся на од
ной из них: это учение о фактах и отношениях внеш
ней (или внутренней) реальности, сообщающих людям
то, чего они сами не открыли, и требующих к себе
веры. Сообщая нам о том, что для нас важнее и ин
тереснее всего в жизни, это учение и ценится осо
бенно высоко. Тот, кто ничего о нем не ведает, тот
невежда, но кто проникся содержанием этого учения,
тот может считаться сильно обогатившимся познаниями.
Существует, конечно, множество такого же рода те
орий о самых разнообразных вещах мира. Ими полон
каждый урок в школе. Возьмем, например, урок гео
графии. Нам говорят: Констанц расположен у Боден
ского озера. Студенческая песня прибавляет: «Кто не
верит, пусть пойдет и поглядит». Я был случайно там
и могу подтвердить, что этот прекрасный город ле
жит на берегу обширного водного пространства, на
зываемого тамошними жителями Боденским озером.
Я теперь вполне убежден в правильности этого геогра
фического утверждения. При этом мне приходит на
память другой, очень странный случай. Я был уже зре
лым человеком, когда в первый раз стоял на холме
афинского Акрополя, между развалинами храмов, от
куда открывается вид на синее море. Я испытал сча
стье, к которому примешивалось чувство удивления,
сводившееся к следующей мысли: «Значит все это дей
ствительно так, как нас учили в школе!» Как слаба и
поверхностна была у меня тогда вера в реальную прав
ду школьных сведений, если я мог так удивляться!
Но я не собираюсь слишком подчеркивать значение

28